Страница 89 из 139
— Не знаю, верить ли тебе, — сказал он.
— Господи, какой же ты ублюдок!
— Сцилла, если бы я получил то письмо, я бы тебе ответил.
— Я писала, как я рада, что ты видел меня в постели с Клайдом — мне хотелось показать тебе мои маленькие груди. Я воображала себя такой опытной из-за тех мужчину которых тогда тебе говорила, а когда я встретила тебя, стала снова ребенком. Я так старалась тебе понравиться. Все это было в письме, Роджер. Можешь мне поверить. И я перечисляла все, что ты можешь сделать со мной, все самое тайное, что только могла придумать. — Она подошла, села на краешек кровати, наклонилась к нему. — Я ни за что не сказала бы тебе об этом, пока ты мог меня видеть…
Лицо ее покрылось испариной, глаза смотрели в пустоту, казалось, она сейчас упадет в обморок.
— Но ты так и не ответил мне, а Макс дождался, пока я стану взрослой. Макс поехал за мной, и навещал меня в школе, и угощал чаем с пирожными и обедами в гостиничных ресторанах, и приносил подарки, которыми можно было похвастаться перед девочками, и поддерживал меня, и в конце концов я вышла за него, потому что никто другой не заботился обо мне так долго. Ох, я вышла за Макса, к добру или к худу, и для него это стало мучением. Как ты думаешь, Роджер, ты смог бы меня поцеловать?
— Ради прошлого?
— Ради меня, милая моя скотина!
И она склонилась к нему и взяла его лицо в ладони и надолго прижалась губами к его губам. Оторвалась, только когда совсем задохнулась. Губы у нее блестели.
— Неужто это было так страшно?
— Сцилла, попробуй быть благоразумной…
— Ты еще не понял? Ни при чем тут благоразумие! Нет и не было у меня никакого благоразумия!
— Ты — чужая жена. Память тебя обманывает. Ты вовсе не любила меня в Париже. Ты просто испытывала свою новую власть над мужчинами. Власть секса. Я чувствовал ее, трепетал перед ней, как и все мы… Она висела в воздухе, как запах, ты была такой зрелой, такой талантливой, яркой — и такой юной…
— Я последние годы стала весьма неуравновешенной. — Она вскинула голову в готовности защищаться от обвинений. — Тут ты прав. Совсем было рехнулась… Ну, до Бедлама не дошло, но в санаторий попала. Меня лечил врач из Вены.
— От чего? Ты жевала коврик для ног и лаяла?
Она не слушала.
— Тебе обо мне рассказывали?
— Что?
— Не надо вилять, Роджер. Если еще не рассказывали, так расскажут. А если ты уже слышал, так вполне можешь верить.
Она распахнула глаза. Они, казалось, плескались, как море, грозя поглотить его. Такие огромные глаза, и цвет незабываемый. Сейчас в них стояла мольба невинного ребенка.
— Бедный Макс, он хранил мне верность в самых мерзких ситуациях. Наверно, я должна была предвидеть… Начало было довольно скандальным, правда?
— По меньшей мере вызывающим.
— Тебе очень повезло, что ты не получил моего письма и не вернулся ко мне, Роджер. Я бы устроила тебе ужасную гонку. — Она вздернула подбородок. — А может, еще и устрою.
— Никак нельзя. Ты жена Макса Худа.
— Увидим. Мне совсем скоро надо уходить, так что нельзя ли попросить тебя еще об одном одолжении?
— О каком?
— Поцелуй меня еще раз. Только теперь сам. Всего раз. Я не кусаюсь.
Он взял ее за плечи, поцеловал твердо, но в поцелуе было больше любопытства, чем страсти. Он понимал, что делает ошибку. Правда была проста: она жена Макса Худа.
— Ты меня боишься, да, Роджер? Думаешь, стоит только поддаться, и ты пропал. Честно говоря, мне кажется, ты тут почти наверняка прав. Мне говорили, что если я как следует возьмусь, устоять практически невозможно.
— Ни на минуту не сомневаюсь.
— Ты меня любишь? Хоть немножко любишь?
— Сцилла, что за вопрос, черт возьми! Я не видал тебя тринадцать лет, а тогда ты была ребенком.
— Я не собираюсь спорить, Роджер. Я просто задала вопрос.
— Не знаю… Как я могу тебя любить? Боюсь, я не совсем тебя понимаю. Ты красива, ты желанна… ты замужем, и не за кем-нибудь, за Максом Худом! Чего ты от меня ждешь?
— В общем-то, я просто надеялась, что ты признаешься. Но это еще не конец…
— Конец. Ты можешь изменять Максу… Ты и изменяешь ему каждым намеком или двусмысленностью, но будь я проклят, если его предам я.
— Но ведь, Роджер, здоровенный ты осел, ты и его не видал тринадцать лет. — В ее голосе звучало торжество. — Почему же ты ему более верен, чем мне?
— Ты, конечно, сама видишь, что это совсем другое.
— Ты думал обо мне эти тринадцать лет?
Она снова встала, ей не сиделось на месте. Бедра ее стали шире, чем помнилось ему по Парижу. В ее талии и бедрах чувствовалась сила, и он не мог оторвать от нее глаз.
— Подолгу не вспоминал.
— Лжец! У тебя было много женщин?
— Тысячи. И все и каждая гораздо красивее тебя.
— Какой ты ужасный лжец.
Она отошла к окну, встала к нему спиной. Когда же повернулась лицом, блуза у нее оказалась расстегнутой. Она смотрела ему в глаза серьезно и безмятежно.
— Как же мне добиться твоего внимания? — тихо проговорила она. — Вот вопрос… ну…
Комбинация соскользнула с плеч, открыв маленькие округлые груди с очень большими, темными, напряженными сосками.
— Сцилла, ради бога…
Она подошла к нему, взяла его руки, подняла к лицу и прижала кончики пальцев к губам. Осторожно приложила смоченные языком пальцы к своей груди.
— Пойми наконец, что я уже не ребенок. Ты должен обратить на меня внимание. Должен меня слушать и принимать всерьез. Ты на это способен? — Она крепко защемила свои груди между его пальцами. — Сможешь?
— Сцилла, ты не понимаешь, что делаешь.
— Очень даже понимаю, Роджер, в том-то все и дело. Я так долго думала о тебе. Я не обманываю.
Она притянула его голову вниз, и он не противился. Один сосок она вложила ему в рот.
— Соси меня, — сказала она. — Почувствуй мой вкус. Соси, я хочу почувствовать на себе твои зубы. Ненавижу тебя. Как ты смел обо мне не думать! Столько лет не думать обо мне! Я думала о тебе каждый день. Никогда тебе этого не прощу, что ты не пришел за мной. Я так старалась для тебя, что ты не смел меня бросить.
Она тихо вскрикнула, и он оторвался от ее груди.
— Ты меня укусил. Видишь, следы зубов. — Она легонько шлепнула его. — Больно.
— Извини.
— Мне понравилось. Ты такой медлительный, Роджер. И такой невозможный ублюдок. Все в тебе так и твердит: я независимый, провозглашает твою независимость, уверяет, что я тебе не нужна. Но, милый, это ты только так думаешь. Кончилась твоя привольная жизнь, милый. Ты целых тринадцать лет избегал сетей жизни. Но ты жил тогда, в Париже, и можешь быть уверен, я заставлю тебя снова стать живым. Ты делал, что тебе вздумается, пока мы, остальные, боролись друг с другом, чтобы выжить. Кто-нибудь действительно должен показать тебе, что такое настоящая жизнь и боль, милый Роджер.
Она выпустила его руки и стала гладить его.
— Я стала взрослой. Теперь твоя очередь. Может быть, тебе еще вспомнится то, что случилось между нами. Как ты думаешь? Ты уже возбужден, да, Роджер? Ты почти готов, я чувствую… Ну, потерпи чуточку.
Она отступила, оба тяжело дышали, разгорячившись. Она подтянула комбинацию и встала в дверях ванной, утирая лицо толстым полотенцем. Потом бросила полотенце ему:
— Макс приглашает тебя сегодня на ужин. В девять. Не опаздывай. И даже не думай улизнуть, Макс тебя ждет.
Она застегивала блузу. Надела жакет и встала, глядя на него. Написала адрес на листке блокнота.
Он наконец заговорил:
— Сцилла, ничего этого не было.
— Ох, Роджер, — рассмеялась она, — какой ты мечтатель. Ты даже не понял, чтоэто было, верно? — Она ядовито улыбнулась. — А ведь ты только что очертя голову бросился в свое будущее. Это была главная минута всей твоей жизни до самой смерти. Естественно, ты несколько ошеломлен, я понимаю. Постарайся успокоиться. Либо все мы это переживем, либо нет. Такова жизнь. Боюсь, тебе придется привыкать.
Глава двадцать первая
Годвин зевал, поглядывая за окно, за которым стоял серый денек. Моросил дождь, собаки понуро бродили по парку. Он мысленно редактировал рассказ для Монка: обойдется без подробностей, с него хватит общих очертаний. И незачем приглашать его на прогулку: задавать вопросы и получать ответы, выискивая улики для идиотского расследования, лучше здесь и сейчас. Бывают допросы и допросы.