Страница 88 из 139
Она обернулась, словно угадав, что он разглядывает ее тугие ягодицы под идеально скроенной юбкой.
— Ну, как тебе?
— Что? Вид? Ну, ты, скажем так, подросла.
— «Шепердс», глупенький! Как тебе «Шепердс»?
— Нормально. Я провел здесь не так уж много времени. Обнаружил, что в моем номере нет телефона.
— Верно, телефоны здесь только в четырнадцати номерах. Разве тебя не предупредили?
— Нет, никто не говорил.
— Тебе нужен кто-нибудь, кто о тебе позаботится. Здесь есть терраса. Знаешь, как говорят про террасу в «Шепердсе»?
— Нет, по-моему, не знаю.
— Если просидеть на ней достаточно долго, рано или поздно увидишь всех самых скучных людей на свете. И между прочим, это чистая правда.
Она осмотрела его, склонив голову набок.
— Ты изменился, Роджер. Уж не стареешь ли ты?
— Ты тоже изменилась.
— В чем?
— Сама знаешь.
— Нет, скажи мне, в чем я изменилась?
— Округлилась в стратегически важных районах.
— Правда? А мне говорили, у меня самые маленькие груди на современной эстраде. Ой, я сказала что-то неуместное? Это просто цитата, Роджер, не думай, что я такая вульгарная…
— Расскажи мне, как ты жила, Сцилла. К джину — это?
Он приготовил джин с тоником и лед. Ожидая ее, он успел выпить в одиночестве, чтобы забыть болтовню Несбитта. Он подал ей стакан. Она села в мягкое кресло, он тоже — два чувствующих себя неловко человека в номере каирского отеля.
Она молчала, поэтому начал он:
— Так где теперь Макс? Чем он занимается? И, кстати, что привело вас в Каир?
— Ох, Роджер, какая разница! Макс воюет, в компании с Монком Варданом готовится к началу представления в пустыне. Там всего-навсего итальянцы, так что я не понимаю, к чему столько хлопот. Их, конечно, разгромят. Не понимаю, как можно быть таким злым, чтобы воевать с бедными несчастными итальянцами. А я приехала навестить… не знаю, может, просто показать, что я хотела к нему приехать. Каир — умеренно кошмарный город, верно?.. Так много нищеты… Все это довольно грустное зрелище, а богатые здесь так богаты… — Она солнечно улыбнулась ему. — Совсем как в Англии, да? Но ты понимаешь, что я хочу сказать. Из-за жары все выглядит гораздо ужаснее, тебе не кажется?
— Ты с Максом, — сказал он. — Он, конечно, увлекся тобой еще тогда. Но я никак не думал, что вы…
— Мы с ним не очень-то счастливы, Роджер. То есть в наше время полно несчастливых людей. А из-за войны все станет еще хуже. Я плохо обходилась с Максом; ему трудно пришлось. Бывает, мне почти хочется, чтобы исполнилась его излюбленная мечта… геройски пасть за родину. Потому что он и есть герой. А герои все так кончают.
— Мне грустно это слышать. Может, еще наладится…
— Ну да, все может быть. А как раз вчера я слышала, что свиньи в Суррее летают. Не надо банальностей, Роджер. Ничего у нас с Максом не наладится.
Она вздохнула. Окно было прикрыто жалюзи от уличного зноя, и под потолком медленно вращался большой вентилятор. Он рассекал пробивающиеся сквозь жалюзи солнечные лучи. Полоска света упала к ней на колени, перескочила на живот.
— Боюсь, я слишком уж живаядля бедного Макса. Мы — как два контрастных цвета — сочетание иной раз просто режет глаз. Мы, очевидно, не подходим друг другу. Так уж получилось.
— Как это с вами случилось? Я и понятия не имел, и не слышал ничего. Я просто уехал не оглядываясь.
— Да, ты уехал в своем красном автомобиле, и я поняла, что ты лгал в последний вечер, когда давал мне советы. Ты такой откровенный осел. Я еще читала твои книги, и они мне понравились, хотя сама не знаю, зачем тебе в этом признаюсь. Я плакала, когда читала те, что о Париже.
Он улыбнулся ей:
— Мне и самому случалось всплакнуть, пока писал. Париж был для меня… юностью наверно. Люди вечно оплакивают потерянную молодость. И ты совершенно права — я лгал. Видит бог, я морально несовершенен.
Она с усилием рассмеялась:
— Я никогда не была чудо-ребенком, но со мной все так обращались. Все из-за внешности, как по любому поводу твердит моя мать. Она всегда говорила, что все мужчины и половина женщин в зрительском зале не столько слушают мою игру, сколько мечтают увидеть меня без панталон. Она уверена, что я переспала со всеми известными дирижерами и агентами. Что за женщина! В Берлине я имела большой успех. Внукам буду рассказывать, что играла для этого жирного Геринга с его женушкой, а потом пила с ними шампанское и танцевала с ним. Мы с Максом довольно много времени проводим врозь. Наши жизни редко пересекаются. Он бы хотел жить в той фамильной дыре у черта на рогах. Забился бы туда, как Квазимодо, чтобы пересидеть холод и дождь… может, потому, что там ничто не напоминает пустыню, как знать? Но война его расшевелила. — Она смочила губы в джине с тоником, оперла запотевший стакан на подушечку нижней губы, оттопырившейся с годами еще сильней. — Я рада за него: наконец-то он дождался своей войны. Очень долго ему пришлось ждать. Ему скоро пятьдесят. Еще немного, и было бы поздно. Его помощь понадобилась им для войны в пустыне — а он так долго не был нужен.
— Но как ты оказалась за ним замужем?
Она встала, пожаловалась на жару. Сняла жакет и сбросила его на кровать. Прошла к окну, сдвинула задвижку, открывавшую прорези жалюзи, постояла немного, будто что-то решая.
— Мы поженились в Америке, в Бостоне. Официально. Это было мое первое турне по Америке. Об этом много писали. Я тогда думала, тебе наверняка попадется где-нибудь мое имя, и ты мне напишешь. Как видно, не попалось.
— Но… то есть зачем? Так долго он тебя уговаривал?
— Ох, Роджер, он же влюбился в меня с первого дня. Тогда, в Париже. По крайней мере, ему хочется так думать. Он никак не отступал, просил снова и снова — в конце концов я сказала да. Он знал, что так будет. Он хорошо знает мои слабости. — Она пожала плечами. — Так или иначе, он меня хотел. Не то чтобы я рассказала ему все… что рассказывала тебе. — Она отвернулась к окну. — А что наша старая парижская компания? Ты с кем-нибудь видишься?
— Нет. Собирался, когда уезжал из Парижа… нет, вру, даже не собирался. Но я их вспоминал и ждал, что рано или поздно они объявятся. Где-нибудь.
— Я в Нью-Йорке виделась с Клайдом. Огромный успех и полное разложение. Девочки все моложе и моложе. Я чувствовала себя такой… заслуженной.
Она опять сверкнула улыбкой, чуть выпятив нижнюю губу.
— Он, кажется, пытался покончить с собой из-за тебя? В Париже?
— Разве? Ах да, кажется. Но у него ничего не вышло.
Она прошлась по комнате, развернулась на каблуке, вздохнула.
— Зря я придумала сюда прийти. Не надо было. Мне казалось, будет опять, как в Париже, но нет, все по-другому. Наверно, я стала другая. Все равно, мне надо идти. Правда, Роджер, мне пора.
— В чем дело? У тебя нервы в совершенном беспорядке. Из-за Макса?
— Ты мне писал, Роджер. Я получила твое письмо той осенью. Тринадцать лет назад. Я его до сих пор храню, в самом заветном месте. Я была в Англии, в школе, и ты написал мне очень милое письмо.
— Помнится, ты на него так и не ответила.
— Нет, я отвечала, правда, отвечала. Ты просто предпочел забыть. Очень уж тебя смутил мой ответ. Я послала его тебе на какой-то банк в Вене. Ты обещал получить там почту…
— Я его не получил.
— Вот так, — усмехнулась она, — и решаются судьбы людей.
— Почему ты так говоришь?
— Слушай. — Она задыхалась. — Я затем и хотела тебя повидать… из-за того письма, и потому-то я теперь должна уйти. Мысль была глупая, как ни посмотри, но я еще могу, так сказать, отменить выступление. Пожалуйста, позволь мне просто уйти…
— Но почему, Сцилла? Это было так давно…
— Потому что в том письме я высказала все, что не посмела сказать тебе с глазу на глаз.
— Послушай, тебе было четырнадцать…
— Ты же знаешь, какой я была. Я ведь все тебе рассказала, чуть не все свои тайны. — Она налила себе джина и тоника, размешала, отпила. — Не думала, что это будет так тяжело. Но мне как будто снова стало четырнадцать. Я написала тебе, что в то лето я полюбила тебя… с первого дня. Это было ужасно. Я занималась всеми этими делами с Клайдом и думала, это ничего не значит, никто не узнает. А потом встретила тебя, и ты был так добр ко мне, и тратил на разговоры со мной столько времени, и обращался со мной, как с настоящим человеком… А потом ты застал меня с Клайдом, и я думала, если расскажу тебе все, это создаст между нами своего рода близость… Я возбуждалась, когда выкладывала тебе все это, и надеялась, тебя это тоже возбудит… Но я подумала, если сказать тебе, что я тебя люблю, ты решишь, что я просто глупая, сексуально озабоченная девчонка, которая ничего не знает и ни о чем не хочет думать, кроме как о сексе… А я и не могла думать ни о чем, только о том, как мне хочется почувствовать тебя в себе, и чтобы ты увидел меня голой… Я все выложила в письме. Я просила тебя вернуться в Англию и жениться на мне или сделать своей любовницей… Все эти годы я думала, что ты получил письмо, прочитал и не захотел ответить — теперь понимаешь, почему мне нельзя было сюда приходить, нельзя было об этом заговаривать, но я должна была спросить, почему ты так и не ответил — я вложила сердце в то письмо, а в ответ ни слова.