Страница 85 из 139
— Неужто так плохо, Макс?
— Да, боюсь, что так. Правда, — добавил он со сдержанной усмешкой, — все они — итальянцы. Чудесные ребята, такие покладистые. Я побывал в Ливии, осмотрелся немного — сам знаешь, человек с тысячью лиц — так вот, когда они явятся сюда, цены взлетят до небес.
В его бокале звякали льдинки. Народа в баре прибывало.
— Переберемся на террасу?
Он встал и вышел первым, показывая дорогу. Темные плетеные кресла скапливались вокруг деревянных столиков, пепельницы быстро наполнялись, официанты щеголяли в длинных белых рубахах и фесках. Военная форма встречалась едва ли не чаще, чем костюмы. Офицеры сидели, уткнувшись в блокноты, или перебирали газетные вырезки. Переговаривались негромко, но в ровном шуме голосов слышалась решимость непременно донести до собеседника или вытянуть из него нужные сведения. Все это напоминало оранжерею, и гости походили на редкостные орхидеи, получившие шанс выжить.
Они присели за коричневый столик у перил, и Худ первым делом заказал свежую выпивку.
— Теперь твоя очередь рассказывать о европейских неприятностях. Мы, даже военные, получаем урезанную информацию. Что происходит в Дюнкерке? Мы обходимся одними намеками и никак не поймем, почему немцы еще не прикончили британский экспедиционный корпус. Когда Гитлер переберется через Ла-Манш и нельзя ли ему помешать?
Он смущенно улыбался, как в ту ночь в Париже, когда признавался Годвину, что немного влюблен в Сциллу Дьюбриттен. Едва увидев в баре Макса Худа, Годвин тут же подумал о ней, будто представил ее рядом. Эта мысль почему-то взволновала его. Совершенно вывела из равновесия. Он гадал, удобно ли спросить о ней или такого рода воспоминаний лучше не затрагивать. Но Макс сразу заговорил об идущей вдали отсюда войне, и это, пожалуй, было к лучшему.
— Что происходит в Дюнкерке — объяснить нелегко, — признался Годвин. — На первый взгляд это просто невероятно. Совершенно непонятно, почему нас до сих пор не добили. Они могли бы спихнуть в море всех до последнего солдата. Но они этого не сделали.
Он пожал плечами, выражая недоумение причудливым ходом военной мысли.
— И совершенно невозможным представлялось вытащить наших людей с берега. Но это делается. Королевские ВВС обеспечивают небывалое прикрытие с воздуха. Когда я выезжал из Лондона, эвакуация шла уже три, нет, четыре дня. Я говорил с теми, кто оттуда выбрался. По их словам, там еще остается триста тысяч солдат, если не больше. Люфтваффе засыпает Дюнкерк бомбами. Корабли британского флота, выходя из гавани, попадают под сплошной обстрел немецких батарей в Кале, а в Северном море их встречают подводные лодки. Я вылетел в Париж 31 мая, в тот самый день, когда туда прибыли Черчилль, Эттли, Дилл и Исмай…
— Не слишком ли они рискуют? Гитлер держит Париж под прицелом.
— Вот и я так подумал. Париж падет с минуты на минуту.
— Виделся с кем-нибудь из старой компании?
Годвин улыбнулся:
— Мерль Б. Свейн говорит, что удивится, если лягушатники продержатся еще хоть две недели. Он всегда был невысокого мнения о французах.
— Какие у него планы?
— Думаю, постарается выскочить в последний момент. А может и останется. Ему уже под шестьдесят. Вряд ли наци станут его беспокоить.
— Может, он разыщет того таксиста, который тогда вывез нас из Ле Бурже.
Годвин рассмеялся:
— Ну и ночка была! Да, так я проскочил в Лиссабон и с первой оказией вылетел в Каир.
— Положение не из лучших, — заметил Худ, — но мы, само собой, выстоим и победим.
— Если так не думать, какой смысл что-то делать?
— Неплохо было бы ввести в игру янки.
— Рано или поздно мы в нее вступим.
— Будем надеяться, не слишком поздно…
— Ого, спаси и помилуй мою порядком потрепанную душу! — произнес кто-то за спиной у Годвина. — Кого только не увидишь в самых неподходящих местах! Добро пожаловать в наш маленький, далекий от дома дом.
Годвин встал, обернулся.
— Монк! Вот так сюрприз… Давно вы здесь? Макс, тебе знакома эта личность?
— Знакомы ли мы? — Монк скосил глаза на кончик длинного носа. — Мы с Максом в одной команде. Между прочим, я принес невеселые вести. Несколько часов назад героические летчики герра Геринга бомбили Париж. Только что сообщили.
Новость встретили молчанием. Через некоторое время Макс спросил:
— О Дюнкерке ничего не было?
— Дюнкерк уже в прошлом. Вчера вывезли последних британских солдат. Немцы, должно быть, уже на пляже. Что дальше, неизвестно. Я слышал, ПМ завтра собирается обратиться к палате общин.
Монк Вардан сложился пополам, усаживаясь в кресло. В руке у него был стакан пива.
— Боюсь, наш дом в опасности. Если Гитлер пересечет Ла-Манш, следующее поколение англичан будет очень бегло болтать по-немецки. Такова правда жизни.
— Насколько я понимаю, оборону Британии составляют около пятисот оставшихся на островах пушек… — начал Годвин.
— И немалую их часть, — подхватил Худ, — составляют музейные экспонаты. Нам остается молиться.
— Чуть ли не все, что имели, мы оставили во Франции, — сказал Вардан. — Пара тысяч орудий, шестьдесят тысяч грузовиков, семьдесят пять тысяч тонн боеприпасов… шестьсот тонн горючего — в первую очередь надо было вывезти людей. Ничего не поделаешь.
— Нашему Монку все известно, — сказал Худ.
Вардан скромно улыбнулся:
— Этого не скажу, но мои сведения, как правило, довольно точны.
Годвин поднял бокал:
— За нашего Монка!
И все они выпили.
Накануне засиделись допоздна, и, проснувшись утром, Годвин ощутил, как ноет все тело, вспоминая пирушку. Выпивка, ужин, сигары и еще выпивка без счета под воспоминания о прошедших годах.
Макс Худ рассказал, что добился развода в двадцать восьмом, и они выпили за его свободу, а Макс тихонько улыбнулся чему-то. Сердце Тони Дьюбриттена отказало во время охоты на тетеревов в Шотландии — последний день жизни он провел в свое удовольствие. Клайд Расмуссен стал знаменит, снялся в нескольких фильмах вроде «Серенады Солнечной долины» и «Приключений в Палм-Бич», жил то в Лос-Анджелесе, то в Нью-Йорке и выступал с оркестром в еженедельном радио-шоу, которое вел комик Микки Хоупвелл.
Даже подвыпив, Годвин не рискнул заговорить с Максом о Сцилле Дьюбриттен — боялся разбередить старую рану.
Кроме того, немного прояснилась связь между Худом и Варданом. Оба душой и телом были преданы Черчиллю. Черчилль, еще до того как к нему обратились с просьбой сформировать правительство, попросил Макса стать его глазами и ушами в Египте. Когда Черчилль обосновался в доме под номером 10, Вардан стал для него кем-то вроде разъездного представителя. Он прибыл в Египет, чтобы наладить связь между главнокомандующим сил на Среднем Востоке генералом сэром Арчибальдом Уэйвеллом и генерал-лейтенантом сэром Генри Мейтланд Уилсоном, более известным как Джумбо. Монк Вардан сообщал в Англию о восстановлении инфраструктуры британских войск, рассыпавшейся после окончания войны в 1918 году. Работы было через край. Дороги, аэродромы, водоопреснительные и очистительные станции, учебные лагеря, полевые госпитали, линии связи, водопроводы от Нила в пустыню, войсковые столовые… По всей Палестине и Египту собирали транспорт, пригодный для передвижения по пустыне. И еще надо было что-то делать с танками, приспособленными для европейской распутицы и ни черта не стоившими в проклятых песках. Двигатели глохли, траки лопались на камнях, воздушные фильтры забивало песком.
— Настоящий кошмар, старина, — жизнерадостно объяснял Вардан. — Джумбо делает все возможное. На днях все будет в порядке.
Видит бог, ночка вышла долгая, и при виде юношески свежего и бодрого лица Дерека Саймондса Годвин невольно поморщился. Густой бодрящий кофе помог делу. Отчасти.
Вардан устроил Годвину часовое интервью с самим Уэйвеллом.
— Проще простого, старина, — сказал он. — Вы знаменитость. Уэйвелл сам хочет с вами встретиться. Правда, я не поручусь, что он читал ваши книги.