Страница 95 из 125
У простого народа бездна смешных преданий по случаю этого дня, и ночь перед Рождеством бывает свидетельницей множества суеверных наблюдений. В целой Англии существует поверье, что, если войти в хлев ровно в полночь, найдешь весь скот на коленях. Многие убеждены, что пчелы поют в ульях, приветствуя наступающий день праздника. Это поверье распространено почти во всей католической и протестантской Европе.
Вечером женщины ни за что не оставят кудели на прялках, чтобы черт не вздумал сесть за работу вместо их. Молодые девки дают этому другой толк: они говорят, что, если не допрясть кудели накануне Рождества, прялка пойдет за ними в церковь при венчании, и мужья их подумают, что они Бог весть какие лентяйки. Если недосуг допрясть, они по крайней мере солят кудель, чтоб сохранить ее от сатанинской силы. Если нитки останутся на мотовиле, их не снимают, как обыкновенно, а разрезывают.
Из всех годовых праздников ни один не отличается таким множеством обрядов, воспоминаний и примет, как Рождество. Надобно знать, что время, в которое западные христиане празднуют его, соответствует тому, которое языческие готы посвящали солнцу, по случаю зимнего солнцестояния, и которое называлось у них Юль, Yule, Jul.
Это торжество было у народов северо-западной Европы порою великих жертвоприношений. Датчане приносили, кажется, человеческие жертвы; готы — кабана, потому что это животное посвящено солнцу, как у персов конь. И до сего времени крестьяне в этих краях пекут в Рождество кабанов из теста, ставят их на стол вместе с другими яствами и не трогают во весь праздник, думая, что от этого зависит их благополучие. Печеный кабан называется Julagalt.В других местах довольствуются печеным поросенком.
В Шотландии берегут последнюю горсть хлеба, сжатую летом, и раздают ее лошадям и коровам утром в Рождество, чтобы предохранить их на весь год от болезней. В старину первое блюдо, которое подавали в этот день у каждого доброго англичанина, была кабанья башка в уксусе и с лимоном в пасти. При этом пели песню, которая и теперь еще сохранилась в одном Оксфордском коллегиуме.
В некоторых местах Шотландии есть примета, что, кто первый отворит дверь в праздник Юля, тот будет счастлив во весь следующий год, потому что он спустил Юля. Для этого языческого божества иные по сию пору накрывают прибор и ставят хлеб с сыром и какой-нибудь напиток. Каждый гость должен отведать этой жертвы; если же уйдет без этого, дурная примета.
Об Рождестве, в Новый год, в первый январский понедельник и 3 мая суеверные люди в Шотландии ни за что не дадут угольев соседям, опасаясь колдовства и порчи, как древние римляне.
В западных областях Англии кланяются об Рождестве яблоням, чтобы они были плодоноснее на следующий год. В некоторых местах обыватели совершают ходы по плодовым садам и кланяются одному какому-нибудь дереву, произнося род заклинаний или заговора; после того поливают дерево яблочным соком или разбивают об него кубок с этим напитком все для урожая.
В некоторых местах к рождественской ночи делают особенные свечки, такие толстые, что они горят с вечера накануне праздника до исхода следующего дня, и если погаснут прежде, это предзнаменует несчастие в семействе. В северной Шотландии лавочники дарят Юлевые свечи своим покупщикам: строгие наблюдатели суеверных обрядов дают им гореть, пока они сами погаснут; другие, напротив, задувают их прежде и берегут огарки в виде талисманов.
В Англии есть множество других суеверий, которых мы не будем исчислять: ограничимся двумя или тремя примерами. Кто-нибудь из членов семейства встает в Рождество ранее всех других и приготавливает завтрак, который они должны скушать на постели. Завтрак этот обыкновенно состоит из пирожков с яйцами. На каждого человека в доме печется по пирожку, и чей пирог развалится во время печения, тому не дожить до будущего праздника.
Накануне Рождества кладут в огонь претолстое полено, которое должно гореть во весь следующий день, а если можно, и долее. Для зажжения его стараются иметь головню, сбереженную от прошлогоднего полена и служившую предохранительным средством от всякой напасти. Пока рождественское полено не потухнет, всей домашней челяди отпускается к столу пиво.
29 декабря, когда празднуется память избиения младенцев царем Иродом, в старину обыкновенно будили детей плетью, чтобы хорошенько вбить им в память это кровопролитие и хоть сколько-нибудь дать почувствовать страдания юных мучеников. День, в который приходился этот праздник, почитали черным во весь год и боялись, нежели мы понедельника {14}.
О вампиризме
Один французский путешественник удостоверяет, что в Иллирии, Польше, Венгрии и Турции почли бы человеком без нравственности и религии того, кто бы вздумал отрицать существование вампиров.
Вампиром [76]называют такого покойника, который будто бы выходит из своей могилы обыкновенно ночью, чтоб беспокоить живых, высасывая у них кровь или сжимая горло. Об умерщвленных вампиром думают, что они сами в свою очередь делаются вампирами и нападают особенно на своих друзей и родственников.
Многие верят, что вампиризм есть наказание, ниспосланное самим Богом; иные почитают сие состояние случайным только несчастием; другие (и их большая часть) воображают, что вампиризму подвергаются только раскольники и отлученные от церкви, похороненные на святой земле, которые, не находя в ней покоя, выходят из могил и беспокоят живых. Отличительными признаками вампиризма считаются: сохранность трупа от гниения долее обыкновенного, жидкость крови, гибкость членов, несмыкаемость глаз, вырастание ногтей и волос. Чтоб прекратить ночные вылазки вампира, суеверные считают достаточным вырыть его из земли, отрубить ему голову и труп сжечь. Обыкновенное средство предохранить себя от нападения вампира полагается в трении всего тела и особенно частей, к которым прикасался вампир, кровью его трупа, смешанного с землею из его могилы. Следствием уязвления считается маленькое на теле красное или синеватое пятнышко, похожее на то, которое остается после пиявок.
Следующая история может послужить лучшим объяснением вампиризма.
Одного поселянина из Медренга задавил опрокинувшийся воз сена. Через месяц после того умерло четыре человека со всеми вышеупомянутыми признаками вампиризма. Тут вспомнили, что Арнольд Павел (так звали покойника) часто рассказывал, что на него однажды напал турецкий вампир в соседстве Кассавы, на границе Сербии, но что он избавился от пагубных последствий тем, что мазался кровью вампира и ел землю с его могилы. Несмотря на то, он сделался вампиром после своей смерти. Тело его было красно, волосы и ногти росли, жилы наполнены были кровью совершенно жидкою. Земский судья, бывший при вырывании его трупа, приказал, по принятому обычаю, вколотить острый кол в сердце Павла Арнольда, который в ту минуту испустил страшный крик. Потом отрубили ему голову и сожгли его тело. Так же поступили и с трупами прочих четырех покойников. Несмотря на все сии предосторожности, спустя пять лет после сего умерло в той же деревне семнадцать человек различного возраста и пола в продолжение не более трех месяцев со всеми признаками вампиризма. Я сам был свидетелем следующего происшествия, которое оставляю на суд читателя. В 1816 году я предпринял путешествие пешком в Воргорац и провел ночь в деревушке Барбоске. Хозяин мой, богатый морлак, по имени Вук Роглонович, был веселого характера, охотник до вина и хорошего стола. Жена его была еще прекрасна, а дочь, девушка десяти лет, имела весьма занимательное лицо и много любезности. Я изъявил желание провесть несколько дней в этом доме, в намерении осмотреть остатки древностей вблизи находившихся. Добрые люди тотчас уступили мне комнату без всякой платы; но сие благородное гостеприимство возлагало на меня обязанность оставаться столь долго за столом, сколько угодно было другу моему Роглоновичу а всякий, имевший когда-нибудь короткое знакомство с Морлаком, поймет всю тягость сего принуждения. В один вечер хозяйка с дочерью, посидевши с нами не более часа, простились; я, чтоб избавиться от угощений хозяина, забавлял его некоторыми песенками, как вдруг поражает нас страшный крик в соседственной спальне — мы тотчас вскочили, побежали, и ужасное зрелище представляется глазам нашим. Мать бледная с растрепанными волосами держала в своих объятиях дочь без чувства и еще более себя бледную, произнося пронзительные звуки: «Вампир, вампир! Моя бедная дочь умерла!» Мы между тем успели в скором времени привести в чувство несчастную Раву (имя дочери). Тогда она рассказала нам, что видела бледного человека в саване, который влез в окно, бросился на нее, укусил и чуть было не задушил. Она прибавила, что узнала в нем одного поселянина по имени Виркциана, умершего перед тем за две недели. На шее девицы было красное пятно, но я не знаю, было ли оно родимое или уязвление какого-нибудь насекомого. Я осмелился открыть им мое предположение, но отец оттолкнул меня с гневом, мать почла за неверного и подтверждала, что сама своими глазами видела вампира и совершенно узнала в нем Виркциана. Я принужден был молчать. Между тем несчастная Рава была в совершенном отчаянии; она ломала себе руки и кричала беспрестанно: «Неужели я умру в таких летах и не бывши замужем!» Набрали в деревне разного рода талисманов, какие только могли найти, и навешали их на шею Равы. Отец клялся, что на другой же день поутру выроет труп Виркциана и сожжет его в присутствии всех своих родственников. Ночь прошла в величайшем волнении, и ничто не могло успокоить несчастных родителей.