Гарем ефрейтора

– Садись.

И по тому, с какой готовностью опустился на мокрую траву этот рано взматеревший отшельник, понял Абу, как наскучался он по разговору.

– Ты сильно изменился… там, – неуверенно сказал Апти, покосившись на пустой рукав председателя.

– Там все меняются. Как колосья на току. Их бьют, молотят, и сразу становится видно, где зерно, а где шелуха.

– Кто это тебя?

– Танк, – нехотя, помолчав, отозвался Абу.

– Из какого он тейпа? Его надо резать! – хищно подобрался сын Ахмедхана, и холодом мазнуло меж лопаток у председателя – так похожа была интонация сына на отцовскую.

– У танка нет тейпа.

– Как может жить человек без тейпа? – удивился Апти. – Его разве родил шакал?

– Танк не человек, – терпеливо объяснил Абу, – это железная машина на колесах, большая, как сакля горца. Ее сделал военный герман. Она плюется огнем и железом на много верст. Если пустить ее в чеченский аул, она раздавит все сакли с людьми.

– Этот танк плюнул в тебя?

– Не только в меня. Ты почему не на фронте? – в упор спросил Абу. – Тебе разве не приходила повестка?

В госпитале он получил горькое, как хина, письмо брата Шамиля. Брат писал: чеченцы и ингуши позорно бегут с фронтов и плодят в горах банды, подчиняясь Исраилову.

– Что я там забыл? – погасил удивление и охладел к фронтовику Апти. – Орси и германы дерутся между собой. Ты полез к ним в драку и получил свое.

– Если герман придет в горы, ты станешь буйволом для его арбы, – мучаясь бессильем своих слов, сказал Абу.

– Еще не родился человек, который сделает хомут для моей шеи, – усмехнулся Апти, и Абу почувствовал тупую бесполезность любых доводов, ибо этот человеческий экземпляр выше всего на свете ставил безотказность своего карабина и мускулов.

– Такой человек уже родился, – с отвращением выталкивал из себя слова Абу, – его звали одноногий Абдулла. Он черкес и жил в русском ауле около города Ставрополя.

– Абдулла на одной ноге придет в горы, чтобы надеть на меня хомут? Я хочу посмотреть, как он это сделает! – совсем весело пожелал Апти.

– Он уже никуда не придет. Его повесили на собственных воротах германы.

– За что?

– Сначала они заставили его делать хомуты и кнуты – много маленьких хомутов и кнутов из кожи и войлока. Абдулла сильно удивился: зачем такие маленькие хомуты? Но стал быстро работать, и скоро их было как у тебя пальцев на руках и ногах.

– Это много, – подумав, прикинул Апти.

– Потом германы половину этих хомутов надели на пленных бойцов Красной Армии, привязали сзади бревно и пустили их по минному полю, чтобы русские взрывали мины, себя и проделывали проход для немецких танков.

– Ш-шакалы… – свистяще выдохнул Апти. И Абу наконец узрел в его глазах драгоценную ярость.

– Вторую половину хомутов германы надели на женщин, стариков и детей, потому что все их мужчины ушли на фронт. Они били женщин кнутами, которые тоже сделал Абдулла, и заставляли пахать землю. Они запрягли в хомут и мать Абдуллы, потому что внук ее, сын Абдуллы, тоже был на фронте. Когда он это увидел, то вцепился в горло старшему герману и сломал его. После этого…

– Мужчина он! – хрипло и грозно перебил Апти.

– После этого германы повесили Абдуллу на воротах, как кукурузный початок, и сожгли русский аул.

– Откуда ты все это знаешь? – клокочущим голосом спросил Апти.

– В ауле удалось выжить одному старику – он уходил в поле собирать кизяк. Вернулся и увидел, что сделали германы. Написал обо всем сыну в армию. Я лежал с его сыном в одном госпитале.

Абу смотрел, как корежит в растерянности сидящего рядом бродягу, и впервые напитывался благодарностью к судьбе за вековую оторванность своего народа от караванных путей: здесь, в горах, сильнее всего действовала новость. Умело поданная, выпеченная горячим сердцем, подкрепленная доверием к рассказчику, она ценилась часто выше хлеба и пороха, веками служила разменной монетой наравне с золотом, и за нее, случалось, покупали себе жизнь.

– А мулла Джавотхан говорит горцам через своих мюридов, что германы справедливый и добрый народ. Они пришли к нам в горы и принесли нам свободу от русских, оружие, много денег. И па-ти-фон. Еще Джавотхан говорит, что самый старший герман Китлер – потомок пророка Магомета, а на животе у него на медной пряжке написано: «С нами Аллах». Джавотхан хочет, чтобы вайнахи помогали Китлеру прогонять с Кавказа русских, после чего к нам придет старшая сестра Турция. Но для этого надо убегать с русских фронтов в наши горы и бить русских. Кому мне верить?

Так рассуждал и спрашивал Ушахова Апти, и Абу вдруг увидел не потомка Ахмедхана, а запутавшегося в хабарах мальчишку.

– Это твое дело, кому верить, – сказал он и отвернулся. – Я пришел с фронта, я дрался там с германом и клянусь могилой своего отца, хлебом клянусь, что герман злее гадюки, грязнее свиньи, хуже бешеного шакала с загаженным хвостом. Джавотхан ни разу не был на фронте, не видел там германа, но зовет тебя обнимать его, как дорогого гостя. Выбирай, кому верить, ты уже взрослый.

– Зачем Джавотхану нас обманывать? – вконец растерялся Апти.

– Он надеется получить из рук Гитлера жирную кость. Когда вы все без боя пропустите его воинов в горы, он думает, что получит эту кость. Гитлеру нужны у нас две вещи: нефть из-под земли для своих танков, которые плюются огнем и железом, и хлеб с наших полей. У Гитлера уже готово много маленьких хомутов, чтобы надеть их на шеи наших матерей. Он заставит пахать…

– Что здесь делает этот однорукий? – раздался вдруг голос из-за дуба.

Абу повернул голову. В нескольких шагах стояли трое с карабинами. У вожака в золотистой каракулевой папахе, надвинутой на самые брови, в глубоко запавшей глазнице слезилось красное мясо. Косой Идрис не узнал Абу.

– Что здесь надо однорукому? – еще раз спросил он Апти.

– Об этом спрашивай у меня, – сказал Абу, приподнявшись.

Горячая волна ненависти разливалась в груди. Он достаточно пожил, чтобы ответить так, успел повидать всяких, в том числе и таких, чей нахрап плодился не мужеством, а лишь оружием, зажатым в руках.

– Он уже лежал здесь, когда я пришел, – нехотя сказал Апти, и Абу понял, что у этих четверых назначена была здесь встреча.

– У нас мало времени, вставай, – хмуро велел Косой Идрис.

Апти не двинулся с места.

– Ты оглох?

– Куда спешить, – лениво отозвался Апти, и Абу увидел, как вкрадчиво прильнули его пальцы к затвору карабина, сдвинув предохранитель.

– Тебя надо поднять? – взбешенно крикнул Идрис, и двое, пришедшие с ним, шагнули вперед.

– Не успеешь, – сказал Апти. Он уже стоял на ногах, и его карабин удобно и страшно целился Косому в живот.

– Ты что?! – задохнулся Идрис.

– Такой хорек и так громко вопит? – все так же лениво отозвался сын Ахмедхана. Он сбивал пулей горлинку на лету и не боялся этих троих. Он вообще никого не боялся здесь.

– Ты дал слово… Мы заплатим… – подрагивая в бешенстве, напомнил Косой Идрис.

– Кто дал, тот может взять обратно. Ты забыл, что я никому не служу, и стал приказывать. Не люблю я этого, – сплюнул Апти Косому под ноги, добавил: – Ищи другого проводника.

– Ну смотри…

Трое уходили. Вожак был уже шагах в тридцати. Проходя между двумя дубками, он обернулся и крикнул:

– Запомни этот день! Ты пожалеешь…

Один за другим рявкнули выстрелы. Карабин в руках Апти дважды дернулся, со стволов по бокам Идриса брызнули ошметки коры, с кошачьим визгом срикошетили, унеслись пули.

Идрис дернулся, присел.

– Уходи молча, ворон моих распугаешь, – громко сказал Апти, засмеялся. Добавил вполголоса, поглаживая карабин: – Ей-бох, хорошая штука. Две коровы ти-зир-тиру за него отдал.

– Откуда у тебя две коровы? – усмехаясь, спросил Абу.

– Зачем у меня? – простодушно удивился Апти. – У деда за Тереком карапчил.

Абу покачал головой: неизменна отцовская порода. Спросил:

– Что они от тебя хотели?

– А-а, – отмахнулся сын Ахмедхана. – В Ведено красный гарнизон стоит. Орси тайные посты на деревьях и в пещерах сделали. Я знаю где, там охотился. Идрис просил показать. Теперь пусть сам ищет.