Страница 57 из 141
– Оставь ее себе и прими еще.
На крашеное ребро окошка рядом с монетой привратника лег, маслянисто блеснул золотой кружок.
– Отвези сына Керима к дорогому лекарю сегодня же. От ржавого гвоздя может начаться заражение крови.
– О Аллах! – оторопело выдохнул старик – хаджи щедр и всезнающ. – Кто ты, из какой земли совершил хадж?
– Зови хозяина, – через силу сказал гость. Он задыхался, захлебывался зноем. – Ему привезли салам и маршал из Стамбула, с улицы Хайяма.
– Я позову его, потерпи, – засуетился старик, зашаркал к особняку, прикрыв окошко в калитке.
Паломник прислонился к горячему камню забора. Стал опускаться на корточки – не держали ноги.
Когда вышел Саид-бек, он сидел, завесив капюшоном лицо.
– Что у вас на улице Хайяма? – спросил Шамилев.
– Ты сильно изменился. – Из-под капюшона мазнул по лицу и погас под грязной тряпкой цепкий взгляд.
– Я вас не знаю, – брезгливо уронил хозяин и повернулся, чтобы уйти.
– Мудрецы из аула Унцукуль говорили на годекане [10]: прежде чем сказать «не знаю», пошарь в памяти своего рода. Там найдешь все, – глухо и странно посоветовал паломник по-аварски.
– У меня мало времени, – остался у калитки Саид-бек. «Унцукуль… О Аллах, когда это было? Откуда этот… знает Унцукуль и аварский?»
– Время – деньги, говорят суетливые и жадные глупцы. Мустафа-бей тоже любит обменивать время на деньги. Теперь судьба не даст ему больше такой возможности.
– Какой Мустафа-бей? При чем здесь я?
– Владелец антикварного магазина с улицы Хайяма.
– Я не знаю никакого Мустафы, – отрезал хозяин особняка, напитываясь неистовой безотчетной тревогой.
– Несколько дней назад ты приятно провел время в его обществе. Убедись, – не вставая, подал снизу вверх, фотографию сидящий под забором.
– Кто вы? – глянув на снимок, помертвел Саид-бек.
– Мустафа отравлен, – через силу, с отвращением к этой улице, зною, разговору сказал паломник.
– Отравлен?
– Его вскрыли и обнаружили яд.
– Зачем мне это знать?
– Турецкая полиция и английское консульство сбились с ног в поисках отравителя. Мустафа был известным торговцем и агентом Интеллидженс-сервис в Стамбуле. Ты об этом знал.
– При чем здесь я?
– У нас находится стакан с остатками отравленного вина. На нем отпечатки его и твоих пальцев, – терпеливо пояснил зловещий гость, снова вытер капюшоном лицо.
– Моих? Кто-то из нас сошел с ума!
– Подумай, что будет с тобой, если негативы, где ты пьешь с Мустафой, и стакан попадут в руки турецкой полиции и английской разведки. Тебя раздавят. Эти стены не спасут.
– Но это не я! Мы пили его вино, из его подвала… Я не травил Мустафу! – взревел хозяин особняка.
– Не кричи, – поморщился паломник. – Конечно, не ты. Травили Мустафу мы, когда ты уехал. Но стакан и снимки – это приговор тебе.
– Пойдемте в дом… Здесь не место, – справился с собой хозяин.
– У меня мало времени, – усмехнулся под капюшоном гость.
– Кто вы?
– Скажем так: лицо, заинтересованное, чтобы Германия правила миром.
Саид-бек коротко дернул рукой, и из рукава, лизнув воздух синеватым языком, выскользнуло лезвие кинжала;
– Ты подохнешь под этим забором, если…
– Не шевелись! – хлестнул придушенной командой гость. – Медленно, спокойно убери его… не дергайся.
В голосе пружинила властная сила, ей невозможно было не подчиниться. Саид-бек разжал ладонь, и кинжал втянулся в рукав.
– Твой идиотский темперамент мог стоить тебе жизни, – с лютым гневом прошипел гость. – Тебя держат на мушке вон из того окна. Неужели трудно сообразить, почему я жарюсь на этой песчаной сковородке, а не иду к фонтану во дворе?
– Что вам надо от меня? – измученно спросил Саид-бек. Его взгляд намертво, гипнотически приклеился к стеклянному квадрату в глиняной стене развалюхи, стоящей напротив.
– Наконец разумный вопрос. Нам нужны твои прошлые связи на Кавказе. Большевики приговорили тебя заочно к расстрелу в двадцать втором за организацию восстаний в Чечено-Ингушетии и Дагестане, вместе с Джавотханом Муртазалиевым. Тогда ты умел работать.
– Но послушайте… – взмолился перехваченным горлом Шамилев.
– Жарко! – задыхаясь, злобно выдохнул гость, потер грудь. – Да или нет?
– У меня… нет выбора.
– Было бы глупостью оставлять тебе выбор. И зачем? Германия уже владеет Европой. Скоро овладеет миром. На твое имя в берлинском банке будет положено сто пятьдесят тысяч марок. Это больше того, что ты получил от турок и Интеллидженс сервис. Неплохо доишь европейские разведки, Саид-бек. Через три дня ты должен быть в Стамбуле.
– Но я не успеваю! Необходимо закончить здесь…
– Через три дня в Стамбуле ты позвонишь по этому телефону в германское консульство, получишь инструкции и полетишь в Берлин. Ты включен в оргкомитет по проведению конгресса кавказских эмигрантов. Грузию представляет Багратион Мухранский, Кабарду – князь Салим Шадов. Тебя наделяют полномочиями представителя Чечено-Ингушетии и Дагестана.
– Это все? Потом я могу вернуться?
– Это начало. После болтовни изъеденных молью старцев наступит время настоящей работы. Ее санкционировал рейхсфюрер Гиммлер.
– Он… знает обо мне?
– Предпочитает лучше узнать на живом деле. Тебе знакомо имя – Хасан Исраилов?
– Мы вместе с ним и Джавотханом готовили восстание в Чечне.
– Сейчас они плетут подпольную сеть на Кавказе. Мы станем посредниками между ними и Берлином. В предстоящей битве за Кавказ надо сформировать там «пятую колонну». Конкретные инструкции получишь в Берлине. Потом полетишь на Кавказ.
Паломник, опираясь о стену, стал подниматься. Разжиженное, голое под бархатом тело изнывало в кипящем зное, выдавливая из пор последние капли пота. Оттолкнувшись от стены, шатаясь, зашагал к халупе со зловещим стеклянным квадратом. «Проклятье, как они все здесь существуют? Этот рвется сюда из Берлина… Мазохизм рака, ползущего к кастрюле с кипятком».
Он тут же забыл о хозяине особняка. Дело сделано. Давний, коростой отвалившийся от души земляк, подергавшись в капкане, затих за спиной. Другого и не должно быть.
Двадцатилетняя школа германского сыска, потом гестапо дробили на составные, расщепляли и не таких. Эта система не жалела и самого унцукульца из Дагестана, втаскивая в чин полковника, шарахая по пути о ребра проверок на благонадежность, сдирая при этом клочья кожи. Там почему он сам должен жалеть кого-то?
– Откуда вы знаете аварский? – запоздало раздалось за спиной.
Паломник обернулся, откинул капюшон с лица.
– Осман-Губе?! – перехватило дух у Саид-бека.
– Ты не ошибся, – растянул потрескавшиеся губы полковник. – У нас был общий аул, годекан, рыжая Петимат, которой мы оба писали записки. Где все это теперь?…
Из-под грязной холстины с обтянутого кожей черепа смотрел в самую душу Шамилева рысий холодный взгляд.
Осман-Губе уже подходил, волоча ноги, к хибаре, когда из-за стены навстречу ему, громыхая по булыжнику, выползла арба, запряженная мулом. Подле возницы стоял какой-то куль в половину человеческого роста, укутанный верблюжьим войлоком. Гестаповец плашмя рухнул в низкую повозку, что-то отрывисто сказал вознице. Тот тронул с места мула и достал из-под сиденья черпак. Распутал верх войлочного куля и запустил черпак в горловину кувшина.
Два торопливо бредущих, сожженных солнцем бедуина увидели дикое кощунство, заставившее остолбенеть их на солнцепеке.
Возница выудил из войлочного куля полуведерный черпак, полный воды, и вылил на голову лежащего. Поток священной хрустальной влаги раздробился на сверкающие осколки и оросил вместе с человеком пыль Медины. Черпак сновал вверх-вниз, и скоро весь бурнус лежащего сочился водой. Влагу, ценимую здесь дороже человеческой крови, с хлюпом пожирал презренный прах земли.
Глава 25
Над Армавиром восьмой день клубилось сизое рванье туч. Между ними и раскисшим Предкавказьем временами зависала тусклая водяная пелена. Земля уже не принимала влагу, травы жировали темной зеленью, свинцовые лужи вдоль взлетной полосы вздувались дождевыми пузырями. Дикое ненастье в разгар лета навалилось надолго.
10
Годекан – место сбора жителей на совет.