Страница 31 из 54
– Мне кажется, Крантор хочет сказать, что мы, человеческие существа, – всего лишь глиняные фигуры… – вмешался ментор Арпократ.
– Ты правда так считаешь? – спросил Эспевсип.
Крантор двусмысленно качнул головой.
– Любопытно, – произнес Эспевсип, – столько лет путешествуешь по далеким странам… а все еще не можешь выйти из своей пещеры. Потому что, я думаю, ты знаешь наш миф о пещере, не так ли? Узник, проведший всю жизнь в пещере, разглядывая тени от настоящих предметов и существ, вдруг обретает свободу и выходит на солнечный свет… понимая, что раньше видел только тени и что действительность гораздо красивее и сложнее, чем он представлял… О, Крантор, мне жаль тебя, ибо ты все еще в темнице и не видел сверкающего мира Идей! [57]
Внезапно Крантор молниеносно поднялся, будто ему что-то до смерти наскучило: поза, другие сотрапезники или сам разговор. Его движение было так стремительно, что Гипсипил, ментор, больше всех похожий на Гераклеса Понтора своими округлыми, жирными формами, очнулся от вязкого сна, с которым он боролся с начала возлияний, и чуть не опрокинул на кристально чистого Эспевсипа чашу с вином. «А кстати, – мелькнула мысль у Диагора, – где Гераклес Понтор?» Его ложе было пусто, но Диагор не видел, как он встал.
– Все вы хорошо говорите, – сказал Крантор, растянув взъерошенную черную бороду в кривой ухмылке.
Он заходил вокруг лежавших сотрапезников. Иногда он покачивал головой и посмеивался, будто вся ситуация казалась ему очень потешной. Он заговорил:
– В отличие от вкусного мяса, поданного за этим столом, ваши слова нескончаемы… Я позабыл ораторское искусство, ибо жил в таких местах, где оно не нужно… Я знавал многих философов, для которых чувство было убедительнее речей… и знавал других, которых невозможно было убедить ни в чем, ибо они придерживались мнений, которые словами нельзя было ни высказать, ни осмыслить, ни доказать, ни оспорить, они лишь указывали пальцем на ночное небо, показывая, что не онемели, а погружены в беседу, подобную беседе звезд у нас над головами…
Он медленно шагал вокруг стола, но голос его помрачнел.
– Слова… Вы говорите… Я говорю… Мы читаем… Мы расшифровываем алфавит… И в то же время наш рот жует… Мы голодны… Правда? [58]Наш желудок получает пищу… Мы сопим и пыхтим… Вонзаем клыки в изогнутые куски мяса…
Вдруг он остановился и сказал, подчеркивая каждое слово:
– Обрати внимание, я сказал «клыки» и «изогнутые»!.. [59]
Никто толком не понял, к кому из присутствовавших были обращены эти слова Крантора. Помедлив, он снова зашагал и заговорил:
– Вонзаем, повторяю, клыки в изогнутые куски мяса; и руки наши движутся, поднося ко рту винную чашу; и кожу нашу ерошат порывы ветра; и член наш вздымается, зачуяв красоту; и кишки наши иногда неповоротливы… и это проблема, не так ли? Признайся… [60]
– Да уж, что правда, то правда! – Гипсипил подумал, что обращались к нему. – Я не испражнялся как следует с последних Фесмофо…
Возмущенные менторы заставили его замолчать. Крантор продолжил:
– Мы испытываем ощущения… Ощущения, которые порой невозможно описать… Но сколько слов покрывают все это!.. Как ловко мы заменяем ими образы, идеи, чувства, факты!.. О, а что за полноводная словесная река – весь этот мир, и как мы плывем по ним!.. Ваша пещера, ваш драгоценный миф… Слова и только… Я вам что-то скажу, и скажу словами, но потом я снова замолчу: все, что мы думали, что будем думать, что уже знаем и что узнаем в будущем, абсолютно все – это красивая книга,которую мы вместе пишем и читаем! И в то время, как мы стараемся расшифровать и написать текст этой книги… наше тело… что?… Наше тело хочет чего-то… устает… усыхает… и в конце концов распадается… – Он сделал паузу. Широкое лицо растянулось в аристофановской улыбке маски. – Но… о, какая интересная книга! Какая увлекательная, и сколько в ней слов! Не так ли?
Когда Крантор закончил говорить, воцарилась полная тишина. [61]
Обрубок хвоста Кербера, следовавшего за хозяином, встал дыбом, и пес яростно залаял у его ног, показывая острые клыки, как бы вопрошая, что он теперь собирается делать. Крантор нагнулся, как нежный отец, который не сердится на маленького сына, отрывающего его от разговора со взрослыми, взял его в свои огромные руки и понес к дивану, как маленькую белую дорожную сумку, наполненную с одного конца и пустую с другого. С этого момента он, казалось, утратил всякий интерес к происходящему вокруг и принялся играть с собакой.
– Крантор использует слова, чтобы критиковать их, – заметил Эспевсип. – Как видите, говоря, он сам себе противоречит.
– Мне понравилась мысль о книге, в которой собраны все наши мысли, – проговорил Филотекст из тени. – Можно ли создать подобную книгу?
Платон коротко засмеялся.
– Как заметно, что ты писатель, а не философ! Я тоже когда-то писал… Поэтому могу легко отличить одно от другого.
– Возможно, это одно и то же, – возразил Филотекст. – Я выдумываю героев, а ты – истины. Но не будем отходить от темы. Он говорил о книге, которая отображает наше мышление… или наше познание вещей и существ. Возможно ли написать ее?
В эту минуту молодой геометр Каликл, единственным, но весьма заметным недостатком которого были неловкие движения, будто его конечности были вывихнуты, извинился, поднялся и перенес все свои кости в тень. Диагор заметил отсутствие Анфиса, главного виночерпия. Куда он подевался? Гераклес тоже не возвращался.
Помолчав, Платон возразил:
– Книгу, о которой ты говоришь, Филотекст, написать нельзя.
– Почему?
– Потому что это невозможно, – спокойно ответил Платон.
– Объясни, пожалуйста, – попросил Филотекст.
Медленно поглаживая седоватую бороду, Платон сказал:
– Уже довольно давно все члены нашей Академии знают, что существует пять уровней или ступеней познания всякого предмета: имя, определение, изображение, логическая дискуссия и сам Предмет, который и является целью познания. Но письмо достигает лишь двух первых уровней: имени и определения. Написанное слово – не изображение, и поэтому оно не может стать третьей ступенью. И написанное слово не мыслит, поэтому не может стать логической дискуссией. И тем более им нельзя постичь последней ступени, самой Идеи. Таким образом, невозможно написать книгу, которая отобразила бы наше познание вещей.
Филотекст на мгновение задумался, а затем сказал:
– Если ты не против, приведи мне пример каждой из этих ступеней, чтобы я мог их уразуметь.
Тут же вмешался Эспевсип, будто бы приведение примеров Платону не подобало.
– Все очень просто, Филотекст. Первая ступень – имя, это может быть любое название. Например: «книга», «дом», «трапезная»… Вторая ступень – определение, это фразы, которые описывают имена. В примере с «книгой» определение: «Книга – это папирус, на котором записан законченный текст». Очевидно, что литература может охватить лишь имена и определения. Третья ступень – изображение, образ, который каждый из нас представляет у себя в голове, когда думает о чем-то. Например, подумав о книге, я вижу развернутый на столе свиток папируса… Четвертая ступень – логика, это как раз то, чем мы сейчас занимаемся: обсуждаем с помощью разума любую тему. В нашем примере это была бы беседа о книге: ее происхождении, цели… А пятая и последняя ступень – это сама Книга, идеальная книга, превосходящая все книги в мире…
– Поэтому, Филотекст, мы считаем написанное слово весьма несовершенным, – произнес Платон, – и отмечу, что при этом мы не хотим унизить писателей… – Послышался сдержанный смех. Платон добавил: – Как бы там ни было, думаю, ты уже понял, почему невозможно создать подобную книгу…
Казалось, Филотекст задумался. Чуть помолчав, он сказал своим дрожащим голоском:
57
В моей «темнице-пещере» я тоже вижу тени: эллинские слова кружатся у меня перед глазами – как давно уже я не видел света солнца, этого света Благости, который порождает все сущее? Дня два? Три? Но за лихорадочной пляской букв я угадываю «изогнутые клыки» и «взъерошенную», «грубую» шерсть Идеи кабана, связанной с третьим подвигом Геракла, поимкой Эриманфского вепря. И даже если слово «кабан» нигде не упомянуто, я все равно его вижу– мне кажется, даже слышу: хриплое сопение, поднятая ногами пыль, раздражающий хруст ветвей под его копытами – а значит, Идея Вепря существует,она так же реальна, как я сам. Может быть, Монтала интересовала эта книга, потому что он считал, что она окончательно доказываетплатоновскую теорию Идей? А Некто? Почему он сначала играл со мной, добавляя к оригиналу поддельный текст, а потом выкрал меня? Хочу кричать, но, думается, больше всего мне бы помогла разрядиться Идея Крика.
58
Да. Очень, Крантор. Я перевожу твои слова, жуя мерзость, которую Некто соизволил налить сегодня в мою миску. Хочешь чуть-чуть попробовать?
59
Да, эйдетические слова этой главы, я уже заметил. Все равно спасибо, Крантор.
60
Да, и это правда. Крантор, ты все угадываешь. С тех пор, как я здесь заперт, запор – одна из главных моих проблем.
61
Наверное, я сошел с ума. Я разговаривалс героем книги! Мне вдруг показалось, что он обращается ко мне, и я ответилему в примечаниях. Возможно, все это из-за того, что я долго сижу в этой темнице, ни с кем не общаясь. Но правда и то, что Крантор все время балансирует на линии, разделяющей выдумку и реальность… Точнее: на линии, разделяющей литературу и не литературу. Крантору все равно: правдоподобен он или нет; ему даже нравится изобличать окружающие его словесные трюки, как когда он подчеркнул эйдетические слова.