Страница 19 из 54
– Ты сделал то, что я приказал?
– Так же, как твои руки исполняют то, что приказывает мысль. Вчера вечером я стал тенью моего ученика; без устали следовал я за ним на безопасном расстоянии, как орлица следит за первым полетом орлят; мои глаза были прикованы к его спине, когда он вместе со своим другом Эвнием, с которым встретился в стое Зевса, проталкиваясь сквозь толпы людей, наполнявших улицы, шел через весь Город. Не ради удовольствия гуляли они, если ты понимаешь, о чем я говорю: их летящие шаги направлялись к точной цели. Но пусть Зевс Кронид прикует меня к скале, как Прометея, и прикажет жалкой птице ежедневно терзать мою печень своим черным клювом, если я мог себе представить, о Гераклес, такую странную цель!.. По лицу вижу, что тебя изводит мой рассказ… Не беспокойся, я закончу: я наконец узнал, куда они направлялись! Я скажу тебе, и ты изумишься вместе со мной…
Солнечный свет снова стал медленно поклевывать садовую траву. Потом уселся на ветку и пропел несколько нот. К нему подлетел другой соловей. [36]
Эвмарх наконец закончил свой рассказ.
– Тебе видней, о великий Разгадыватель, что же все это значит, – произнес он.
Гераклес, казалось, на мгновение задумался, а потом сказал:
– Хорошо. Мне еще понадобится твоя помощь, любезный Эвмарх: следуй по стопам Анфиса по ночам и приходи сюда каждые два-три дня, чтобы все рассказать. Но прежде всего быстро лети в дом моего друга с этим сообщением…
– Как благодарен я тебе, Гераклес, за этот ужин на природе, – сказал Крантор. – Знаешь ли, я теперь только с трудом могу переносить мрачное заточение афинских домов. Жители деревень к югу от Нила поверить не могут, что в наших просвещенных Афинах мы живем взаперти, меж глиняных стен. По их представлениям, стены нужны только мертвым. – Он взял еще фруктов с блюда и воткнул остроклювый конец своего ножа среди извилин стола. Помолчав, он добавил: – Ты нынче не очень-то разговорчив.
Разгадыватель, казалось, очнулся ото сна. В нетронутом покое сада завела руладу какая-то пташка. Тонкий металлический перезвон выдавал присутствие Кербера, вылизывавшего остатки в своей миске, стоявшей на углу дома.
Они ужинали на крыльце. Повинуясь желаниям Крантора, Понсика с помощью самого гостя вытащила из трапезной стол и два ложа. Было прохладно, и становилось все холоднее, ибо огненная повозка Солнца заканчивала свой полет, оставляя за собой золотой шлейф, неумолимо тающий в воздухе над соснами, но еще можно было насладиться умиротворенностью заката. Однако, хотя его друг непрестанно блистал красноречием и даже юмором, рассказывая тысячи историй из своей одиссеи и к тому же позволяя ему слушать их молча, не вмешиваясь, Гераклес в конце концов раскаялся в своем приглашении: его мучили клочки загадка, которую он вот-вот должен был разгадать. Кроме того, он постоянно следил за выгнутой траекторией солнца, ибо не хотел опоздать на свою ночную встречу. Но афинское радушие вынудило его заметить:
– Прости, Крантор, друг мой, что я так плохо исполняю роль амфитриона. Я позволил моему разуму унестись в другие края.
– О, я не хочу мешать твоим размышлениям, Гераклес. Наверняка они напрямую связаны с работой…
– Да, это так. Но теперь мне стыдно за мое негостеприимство. Ну-ка усадим-ка мысли на ветки и поболтаем.
Крантор провел тыльной стороной ладони по носу и проглотил остатки плода.
– Хорошо идут дела? Я имею в виду, в работе.
– Грех жаловаться. Со мной обращаются лучше, чем с моими коллегами из Коринфа или Аргоса, которые только расшифровывают загадки Дельфийского оракула для немногих богатых заказчиков. Здесь меня зовут по разным неотложным делам: разгадать тайну египетского текста, найти утерянный предмет, обнаружить вора. После того, как ты ушел, в конце войны, было время, когда я умирал с голоду… Не смейся, я не шучу… Мне тоже довелось разгадывать дельфийские головоломки. Но теперь, в мирное время, для нас, афинян, нет лучшего занятия, чем раскрывать тайны, даже если их нет: мы собираемся на Агоре, или в Ликейских садах, или в театре Диониса Элевтерия, или даже просто на улице, и без конца расспрашиваем друг друга… И когда никто не может ответить на вопрос, нанимают Разгадывателя.
Крантор снова засмеялся.
– Ты тоже, Гераклес, выбрал такую жизнь, какую хотел.
– Не знаю, Крантор, не знаю. – Он потер руки. – Думаю, это такая жизнь выбрала меня…
Понсика внесла новый кувшин неразбавленного вина, и ее молчание, казалось, заразило и их. Гераклес заметил, что
его друг (но разве Крантор все еще был его другом? Ведь они уже сидят, как двое незнакомцев, и разговаривают об общих старых приятелях!) не сводит глаз с рабыни. Чистые последние лучи солнца ложились на мягкие изгибы безликой маски; худые, но неугомонные, как птичьи лапки, снежно-белые руки вырастали из симметричных отверстий черного плаща с острыми краями каймы, покрывавшего ее с головы до ног. Понсика легко поставила кувшин на стол, поклонилась и ушла в глубь дома. Кербер яростно залаял со своего угла.
– Я не могу, не смог бы… – вдруг пробормотал Крантор.
– Что?
– Носить маску. Чтобы скрыть свое уродство. И думаю, что и твоя рабыня не стала бы носить, если бы ты не принудил ее.
– Ее сложные шрамы отвлекают меня, – сказал Гераклес. И, пожав плечами, добавил: – Кроме того, в конце концов, она – моя раба. Некоторые заставляют их работать нагишом. Я ее всю прикрыл.
– Ее тело тоже отвлекает тебя? – усмехнулся Крантор, ероша своей обожженной рукой бороду.
– Нет, но меня в ней интересуют только трудолюбие и молчание: оба они нужны мне, чтобы спокойно думать.
Невидимая птица резко, пронзительно просвистела три разные ноты. Крантор обернулся к дому.
– Ты ее когда-нибудь видел? – сказал он. – Обнаженной, я имею в виду.
Гераклес кивнул.
– Когда я стал расспрашивать о ней торговца на рынке в Фалере, он раздел ее донага: думал, что ее тело с лихвой возмещает уродство лица, и я больше заплачу ему. Но я сказал ему: «Одень ее. Я лишь хочу знать, хорошо ли она готовит и может ли сама вести не очень большое хозяйство». Торговец заверил меня, что она очень трудолюбива, но я хотел, чтобы она сама сказала мне об этом. Когда я заметил, что она не отвечает, то понял, что торговец хотел скрыть от меня, что она не может говорить. Пойманный на обмане, он поспешил объяснить мне причину ее немоты и рассказал историю с лидийскими разбойниками. «Однако она изъясняется с помощью простой азбуки жестов», – добавил он. Тогда я ее купил. – Гераклес остановился и глотнул вина, а затем продолжил: – Должен тебя уверить, это лучшее приобретение за всю мою жизнь. Да и ей повезло: я завещал, что после моей смерги она станет вольноотпущенницей, и даже сейчас даю ей достаточно свободы; она даже иногда отпрашивается у меня, чтобы сходить в Элевсин (она верует в Священные мистерии), и я без проблем отпускаю ее, – заключил он с улыбкой. – Оба мы счастливы.
– Откуда ты знаешь? – спросил Крантор. – Ты когда-нибудь спрашивал ее об этом?
Гераклес взглянул на него из-за изогнутого края чаши.
– Мне незачем это делать, – ответил он. – Я просто сделал такой вывод.
Воздух наполнили резкие музыкальные ноты. Крантор полузакрыл глаза и, помолчав, произнес:
– Обо всем-то ты делаешь выводы… – Он ерошил сожженной рукой усы и бороду. – Всегда выводы, Гераклес… Мир предстает перед тобой в маске немой, а ты делаешь и делаешь выводы… – Он покачал головой, и на лице у него появилось странное выражение, будто он восхищался упрямством логики своего друга. – Ты – афинянин до невероятной степени, Гераклес. Платоники, как тот твой заказчик в прошлый раз, по крайней мере верят в абсолютные нерушимые истины, которые не могут увидеть… Но ты?… Во что веришь ты? В сделанные тобой выводы?
– Я верю лишь в то, что могу увидеть, – совершенно просто ответил Гераклес. – Выводы – это просто еще один способ смотреть на вещи.
36
Здесь происходит обратная метаморфоза: из света появляется птица. Эти фразы могут несколько запутать читателя, впервые столкнувшегося с эйдетическим текстом, но, повторюсь, это никакое не чудо, а чистая Филология.