Страница 17 из 54
– Это признак старости.
– Ты еще и сны разгадываешь?
– Нет, так говорит Ифимах.
Они пришли в знакомую Гераклесу комнату, в трапезную, но теперь здесь было более светло и убрано, в углублениях стен, позади ложей и амфор и в тянущихся далее коридорах горели светильники, отчего все приобретало прекрасный золотой ореол. Мальчик сказал:
– Ты не участвуешь в Ленеях?
– Как же мне участвовать? Я не поэт.
– А я думал, поэт. Кто же ты тогда?
– Разгадыватель загадок, – ответил Гераклес.
– А что это значит?
Гераклес на минуту задумался.
– Если хорошенько разобраться – это то, что делает Ифимах, – сказал он, – нужно высказывать свое мнение обо все загадочном.
Глаза мальчишки загорелись. Но вдруг он словно вспомнил о том, что он раб, потому что понизил голос и заявил:
– Моя госпожа скоро вас примет.
– Благодарю тебя.
Когда мальчик ушел, Гераклес усмехнулся, вспомнив, что до сих пор не знает, как его зовут. Он остановился, рассматривая парившие в свете ламп мельчайшие легкие частички, до того наполненные сиянием, что они становились похожими на золотые опилки; он попробовал обнаружить какую-то закономерность, порядок в легчайшем кружении этих былинок. Но вскоре ему пришлось отвести взгляд, зная, что его любопытство, жаждавшее расшифровать все более сложные образы, подвергалось опасности затеряться в бесконечном таинственном мире вещей.
Когда Этис вошла в трапезную, края ее плаща взнялись, как крылья из-за внезапного дуновения сквозняка; ее все еще бледное и запавшее лицо было опрятнее; взгляд утратил темноту и обрел ясность и легкость. Сопровождавшие ее рабыни склонились перед Гераклесом.
– Поклон тебе, Гераклес Понтор. Сожалею, что гостеприимство моего дома столь скромно: горю чужды радости.
– Я благодарен тебе, Этис. Твоего гостеприимства мне достаточно.
Они указала ему на одно из лож.
– По крайней мере я могу предложить тебе неразбавленного вина.
– Сейчас еще слишком рано.
Легкий жест ее руки – и рабыни молча вышли из комнаты. Оба они уселись на стоящие друг против друга ложа. Расправляя складки пеплума на ногах, Этис улыбнулась и произнесла:
– Ты совсем не изменился, Гераклес Понтор. Не променяешь даже самую незначительную свою мысль на каплю вина в непривычный час даже ради того, чтобы принести возлияние богам.
– Ты тоже не изменилась, Этис: все так же искушаешь меня виноградным соком, чтобы моя душа утратила связь с телом и вольно парила в небесах. Но тело моя слишком отяжелело.
– Зато твой разум становится все легче, не правда ли? Должна признаться, со мной происходит то же самое. Только разум позволяет мне убежать из этих стен. Ты пускаешь свой разум в полет? Я не могу запереть его; он простирает свои крылья, а я говорю: «Неси меня, куда пожелаешь». Но он всегда несет меня в одно и то же место: в прошлое. Ты, конечно, не поймешь этой привычки, ибо ты – мужчина. Но мы, женщины, живем прошлым…
– Все Афины живут прошлым, – возразил Гераклес.
– Так сказал бы и Мерагр, – слабо улыбнулась она. Гераклес усмехнулся было в ответ, но тут почувствовал на себе ее странный взгляд. – Что с нами стало, Гераклес? Что с нами стало? – Последовало молчание. Он опустил глаза. – С Мерагром, с тобой, с твоей супругой Хагесикорой и со мной… Что с нами стало? Мы следовали правилам, законам, созданным людьми, которые не знали нас и которым не было до нас никакого дела. Законам, которым повиновались еще наши отцы и отцы наших отцов. Законам, которым люди должны повиноваться, хоть и могут спорить о них в Собрании. Нам, женщинам, запрещено обсуждать их даже на празднике Фесмофорий, когда мы выходим из наших домов и собираемся на Агоре: мы, женщины, должны молчать и повиноваться даже вашим ошибкам. Ты ведь знаешь, я такая же женщина, как и другие: не умею ни читать, ни писать, не видела другого неба и других земель, но мне нравится размышлять… И знаешь, что я думаю? Что Афины созданы из законов, которые устарели так же, как камни древних храмов. Акрополь холоден, как кладбище. Колонны Парфенона – это прутья клетки: птицам не дано летать внутри нее. Мир… да, сейчас царит мир. Но какой ценой? Что мы сделали с нашими жизнями, Гераклес?… Раньше было лучше. По крайней мере все мы думали, что все обстояло лучше… Так думали наши отцы.
– Но они ошибались, – сказал Гераклес. – Раньше было не лучше, чем сейчас. Да и не хуже. Просто была война.
Будто отвечая на какой-то вопрос, Этис, не дрогнув, быстро возразила:
– Раньше ты любил меня.
Гераклес словно увидел себя со стороны: он неподвижно возлежал на ложе, спокойно дыша, и лицо его сохраняло безразличное выражение. Однако он чувствовал, что в теле его что-то происходило: руки, к примеру, вдруг стали холодными и потными. Она добавила:
– И я тебя.
«Почему она сменила тему? – думал он. – Не способна поддерживать логичную, размеренную беседу, как мужчины? Почему теперь вдруг эти личные вопросы?» Он заерзал на ложе.
– О Гераклес, пожалуйста, прости меня. Считай мои слова вздохом одинокой женщины… Но скажи мне: ты никогда не думал, что все могло бы быть иначе? Нет, я не это имела в виду: знаю, что ты никогда так не думал. Но не было ли у тебя такого чувства?
А теперь этот бессмысленный вопрос! Он решил, что уже разучился говорить с женщинами. Даже с Диагором, его последним заказчиком, можно было вести какой-никакой логичный разговор, несмотря на явную противоположность темпераментов. Но говорить с женщиной? К чему этот вопрос? Что, женщины могут припомнить абсолютно все чувства, которые испытывали в прошлом? И даже если он признает, что это так, какая разница? Ощущения, чувства – это многоцветные птицы: они приходят и уходят, мимолетные, словно сон, и он это знал. Но как объяснить это ей, которая явно об этом не ведала?
– Этис, – откашлявшись, начал он, – когда мы были молоды, у нас были одни чувства, теперь же они совсем другие. Кто может с точностью сказать, что произошло бы в том или ином случае? Я знаю, что женился на Хагесикоре по воле родителей, и, хотя она не дала мне детей, я был счастлив с нею и оплакивал ее смерть. Что же до Мерагра, он избрал тебя…
– И я избрала его, когда ты избрал Хагесикору, потому что мои родители навязали мне его, – перебивая его, возразила Этис. – И я тоже была счастлива с ним и оплакивала его смерть. А теперь… вот мы сидим, оба более-менее счастливые, и не решаемся говорить обо всем, что мы потеряли, обо всех утраченных возможностях, обо всех тех случаях, когда мы пренебрегали своими инстинктами, оскорбляли наши желания… своим разумом… выдуманными им предлогами. – Она смолкла и часто заморгала, будто очнувшись от сна. – Но, повторяю, прости эти мои глупости. Из моего дома ушел последний мужчина, и… что мы, женщины, без мужчин? Ты первый посетил нас после поминальной трапезы.
«Значит, она говорила все это из-за терзающей ее боли», – с пониманием подумал Гераклес. Он решил проявить любезность:
– А как Элея?
– Она еще в силах выносить саму себя. Но она страдает от мысли о своем ужасном одиночестве.
– А как же Дамин из Клазобиона?
– Он – купец. Он не согласится жениться на Элее, пока я жива. Закон позволяет ему это. Сейчас, после смерти своего брата, по закону моя дочь стала эпиклерой – единственной наследницей, и должна выйти замуж, чтобы наше имущество не перешло в руки государства. У Дамина больше всех прав жениться на ней, потому что он – ее дядя по отцовской линии, но он не очень-то жалует меня и выжидает, пока я исчезну, как, говорят, выжидают свою добычу стервятники. Мне все равно. – Она поежилась. – По крайней мере я буду уверена, что этот дом станет частью наследства Элей. Кроме того, и выбора-то у меня нет: как можешь представить, претендентов у моей дочери не так уж много, ибо семья наша обесчещена…
Немного помолчав, Гераклес произнес:
– Этис, я взялся за небольшую работу… – Она взглянула на него. Он быстро заговорил серьезным тоном: – Я не могу раскрыть тебе имени моего заказчика, но, уверяю тебя, это честный человек. Что же до работы, она некоим образом связана с Трамахом… Я подумал, что должен взяться за нее… и сказать тебе об этом.