Страница 23 из 131
— Как ты?
— Не знаю, как умею я, но ты должен прочитать «Хорги», там и о тебе есть слова; не о Глебе Княжиче, конечно, но — о тебе.
— Я прочту. Но объясни, чего ты хочешь от себя? Ты, умеющая многое, на что ни я; ни другие не способны. Ты говорила о пределе, сдерживающем ремесленника. Но осознание предела дает спокойствие, а ты не боишься так далеко зайти в своих поисках, что назад не будет пути?
— А его уже нет, — грустно улыбнулась Ника. — Для того, чтобы растение росло в пять раз быстрее или на глазах завяло, достаточно лишь магнетизма, исходящего из рук. Это — техника. Как и то, что спать надо ногами к северу, а головой к югу, по компасу, — чтоб земной магнетизм восстанавливал растраченные за день силы. Таблица умножения, которую следует прилежно выучить в начальной школе.
— Но ведь есть и многое другое, что не укладывается в рамки смысла. Ну, вызывание духов, или душ умерших, не знаю, как правильно.
— Почему — умерших? — она пожала плечами, словно речь шла об азах. — И живых тоже, лишь бы они в это время не молились и не были с тобою во вражде. Ты прав, это посложнее, но это — как бы поточнее сказать, специализация, что ли. На уровне окончания института: когда вроде бы уже все знаешь, но еще не самостоятельный специалист. Любой утук ждет своего сакхура: заслуга ль одного из них в том, что он жив и лишь потому временно властвует?
— Прости, а утук, это кто — дух?
— Душа, ждущая своего часа. Когда–нибудь появится сакхур, или обот, или пифон — дело не в имени — настроит себя, восемь дней воздерживаясь от земных утех и думая об утуке, воскурит жертву, против которой не устоит изголодавшаяся душа, ибо чего только не будет в том курении — белена и кориандр, семена черного мака и льна, кости и мясо, мед и молоко, мука и яйцо, фиалка и корень сельдерея, шафран и болиголов, паслен и алоэ, мандрагор и багульник…
— Ну и меню! — не выдержал я. — Где же всего этого набраться?
— А люди, знаешь ли, не для того умирают, чтоб по первому нашему желанию их души являлись, — резковато ответила она. — Любопытных ведь — пруд пруди, а душа покоя заслужила за земной путь. Кстати, еще Одиссей вызывал тени умерших подобным способом, так что мало что изменилось в специализации. Разве состав усложнился, но это потому, что люди стали слабее и нетерпеливей, и уверенность в себе теряют.
— Ты так говоришь, будто сама училась и в такой школе, и в таком институте.
— В какой–то мере. Я ведь не удивляюсь, что ты знаешь семнадцатый век лучше меня: тебя увлекала та смута, меня — эта гармония. И потом, я ведь не первая в семье гадалка.
— Гармония… — задумчиво повторил я, отметив про себя, как запнулась она на слове «гадалка», — а ты уверена, что твое вмешательство в чужие судьбы — это гармония?
— Я не вмешиваюсь, Глеб, я — проникаю, это другое. Разве я кому–то причинила зло или не помогла тому, кому могла помочь, или не излечила больного?
— Тогда к чему же ты еще стремишься? Я люблю тебя и потому хочу понять, ведь нельзя ж выйти за пределы вселенной и за начало жизни вообще!
— Для ремесленника — нельзя, мы же говорили с тобой об этом. А я, Глеб, не ремесленник и не желаю им быть. Я хочу понять себя — откуда взялась и на что способна.
— И в чем смысл жизни? — подначил я.
— Нет, — усмехнулась она, словно предвидела мою маленькую ловушку, — это я знаю: смысл жизни — в самой жизни, тут особой загадки нет. Тайна — в жизни и смерти Кабиров.
Видя мое недоумение, Ника, какое–то мгновение раздумывая, продолжать или нет, все же решилась:
— Я не могу сказать тебе всего. Во–первых, и сама всего не знаю, а во–вторых, уже поздно и мне надо домой, я не готова остаться у тебя сегодня. Но в общих чертах расскажу. Многое будет тебе непонятно, но ты не перебивай. Это было очень давно, до начала времени, когда пространство тосковало в одиночестве. Живущие в чреве Земли титаны управляли людьми, не знающими огня любви и света мечты, потому что не любили и не мечтали сами титаны, обитающие во мраке. А над Землею, вне ее, рожденные вечным космосом и сотканные из его упругих сил, обитали братья Кабиры, подвластные лишь Единому Богу, который — Всегда и Везде.
Титаны были плотью и чтили законы плоти. Кабиры же были духом и не могли смириться с тем, что мысли людей цепями прикованы к земле, и что разум их — как птица, бьющаяся в темной клетке.
Младшие всегда наиболее чисты и жертвенны, ибо их сострадание — не от разума, а от сердца. И младший из братьев, объяв собою Землю, растворился во всем, на ней живущем, и люди поняли тайну Начала и задумались над тайной Конца. Титаны продолжали владеть их плотью, но не могли лишить мечты и любви, ибо это не им было подвластно.
Старшие Кабиры, спустившись на Землю, хотели воскресить собрата, но для этого пришлось бы извлекать по частице его энергию из всего, в чем она теперь жила, — из людей, животных, птиц, деревьев… Или — ждать, когда ее снова станет столько, что Кабир воскреснет. Любя брата, Кабиры решили ждать и покинули Землю, посвятив в тайну воскрешения младшего Кабира лучшего из встреченных ими людей — Прометея.
Да, много избранных, но мало посвященных. В старом бабкином журнале, кажется, в «Изиде», я вычитала, что лишь невежество людей сделало из Прометея похитителя небесного огня, Титана. Нет, он не похитил, а гораздо больше — он знал тайну небесного огня, его истоки, очаг. Он обладал даром ковать души людей, и познал страдание, доступное лишь на вершинах посвящения, ибо недостойным и жалким не даруют боги такого страдания.
Прометей достиг вершины, на которой нет пелены, застилающей истину, и мука его в том, что высший дух оказался прикованным к этой вершине цепями земного воплощения. Не он украл огонь, а сам он был огнем в обличье человека, а потому и врагом детей тьмы, Титанов.
Ника замолчала, завершив удивительную, как песня, историю или сделав паузу, чтобы передохнуть. Я тоже молчал, дожидаясь продолжения. Но она молчала, и лишь глаза ее блестели в сумраке комнаты, чуть прищуренные, словно видели доступное только ей одной.
— Какая красивая сказка! — не выдержал я молчания. — А что было дальше?
— Это не сказка, Глеб. И даже не миф. Это — история доисторического периода. А дальше… Дальше, как и положено в роду людском, от огня осталась тень огня, а потом — память об этой тени, а теперь — память об этой памяти. Прометей основал культ Великих Кабиров, продолженный много веков спустя Кадмом, в свою очередь создавшим культ плодоносной Матери–Природы, и жрецами. Помнишь Орфея, который мог усмирять волны и ветер? Он тоже был посвященным Кабиров, но уже лишь учеником тех учителей, учителя которых тоже были всего лишь учениками учеников.
— Получается, что все мы — частицы одной Мировой Души, духовные братья и сестры? — осенило меня.
— Я рада, что ты понял, — поднялась Ника с пола. — Кабиры вдохнули огонь жизни в каждую клетку материи. Тот, кто познает тайну этого огня, его происхождение, способен понять язык и смысл всего сущего, а значит, и быть понимаемым всем живым, уметь заклинать именем первопричинного огня. Увы, маги выродились в колдунов, а те — и вовсе в шарлатанов. Безмолвствуют Кабиры, и клятва молчания хранит их великую тайну уже не первую тысячу лет.
Я любил ее, но мне становилось страшно с нею, а такая любовь обречена. Но то, что мне пришло вдруг в голову, было страшнее и этого страха.
— Ты хочешь понять то, что знал Прометей? — спросил я, стараясь не выдать голосом волнения.
Но она почувствовала и почти с испугом человека, о котором узнали нечто запретное, быстро ответила:
— Его муки — моя религия. И не надо больше об этом, Глеб, уже поздно.
«Да, уже поздно…» — повторял я про себя, вкладывая в эти слова совсем другой смысл.
«И все же — зачем она мне об этом рассказала?» — думал я, возвращаясь заполночь домой после проводов Ники, встревоженный и легендой о Великих Кабирах, и разрушением привычного с детства мифа о Прометее, и тем, что сам я стал как бы участником неведомого процесса.