Страница 245 из 501
Когда в 1540 году император Карл V, отдав себя под покровительство короля Франциска, прибыл во Францию, имея с собой не более двенадцати человек, половину всех украшений, приготовленных королем в Фонтенбло, дабы почтить столь великого государя, сделал Россо, а вторую половину – болонец Приматиччо. Однако сделанные Россо арки, колоссы и тому подобные вещи были, как тогда говорили, самыми изумительными из всех, какие когда-либо до тех пор воздвигались другими. Но большая часть помещений, устроенных Россо в упоминавшемся Фонтенбло, была уничтожена после его смерти названным Приматиччо, построившим там более обширное здание.
Вместе с Россо вышеописанные лепные и скульптурные работы выполняли и ценились им выше всех остальных флорентинец Лоренцо Нальдини, мастер Франциск из Орлеана, мастер Симон из Парижа и мастер Клавдий, также парижанин, мастер Лаврентий, пикардиец, и многие другие. Но лучше всех был Доменико дель Барбьери, живописец, превосходный мастер-лепщик и исключительный рисовальщик, гравировальные работы которого можно причислить к лучшим из тех, что находятся в обращении.
Живописцами же, привлекавшимися им для названных работ в Фонтенбло, были Лука Пенни, брат Джован Франческо, прозванного Фатторе, который был учеником Рафаэля Урбинского, Леонард, фламандец, очень стоящий живописец, отлично передававший в цвете рисунки Россо, флорентинец Бартоломео Миньоти, Франческо Каччанимичи и Джованбаттиста из Баньякавалло; эти последние состояли у него на службе, в то время как Франческо Приматиччо по приказу короля ездил в Рим формовать Лаокоона, Аполлона и много других редкостных древностей для их отливки из бронзы.
Умолчу о резчиках, мастерах-краснодеревщиках и бесчисленном множестве других, услугами которых в этих работах пользовался Россо, ибо говорить обо всех не приходится, несмотря на то, что работы многих из них достойны похвалы немалой.
Помимо названных работ Россо собственноручно выполнил св. Михаила, вещь редкостную, а для коннетабля написал образ с усопшим Христом; эта редкостная вещь находится в одном из поместий коннетабля, именуемом Севан, а, кроме того, для короля выполнял он редкостнейшие миниатюры.
Тогда же он подготовил книгу по анатомии для напечатания ее во Франции, некоторые собственноручные образцы из которой находятся в нашей Книге рисунков. Среди его вещей после его смерти были найдены два прекраснейших картона, на одном из которых изображена Леда, и вещь эта исключительная, а на другом – Тибуртинская сивилла, показывающая императору Октавиану Богоматерь во славе с младенцем Христом на руках, и здесь он изобразил короля Франциска, королеву, телохранителей и народ с таким количеством фигур и так отменно, что можно поистине сказать – это было одной из прекраснейших вещей, когда-либо выполненных Россо, который за эти работы и многие другие, нам неизвестные, настолько угодил королю, что, как оказалось, незадолго до смерти доходы его превышали тысячу скудо, не считая выручек за работы, которые были огромнейшими.
Так что жил он уже не как живописец, а, скорее, как князь, держал многочисленных слуг и лошадей, дом его был переполнен коврами, серебром и другими ценными вещами и утварью, и так это было до тех пор, пока судьба, которая не позволяет никогда, за самыми лишь редчайшими исключениями, тому, кто слишком на нее полагается, долго занимать высокое положение, судила и ему закончить плохо и самым странным на свете способом. Дело в том, что с ним общался как свой и близкий человек флорентинец Франческо ди Пеллегрино, который был любителем живописи и ближайшим другом Россо. И вот украли как-то у Россо несколько сот дукатов, и, не имея подозрения ни на кого другого, кроме как на названного Франческо, Россо отдал его под суд, где его сильно мучили пристрастными допросами. Но так как тот чувствовал себя невинным и говорил только правду, то его в конце концов отпустили. И, движимый справедливым негодованием, он волей-неволей затаил обиду на Россо за позорное обвинение, ложно ему предъявленное, и, подав на него жалобу за клевету, довел его до того, что Россо, не будучи в состоянии ни защититься, ни чем-либо себе помочь, очутился в очень скверном положении; ибо понял, что он не только ложно опозорил друга, но и запятнал собственную честь, и что отречение от собственных слов или другой какой позорный образ действий все равно изобличил бы его как человека дурного и бесчестного. И потому, считая, что лучше самому с собой покончить, чем быть покаранным другими, он к такому решению и пришел.
Однажды, когда король находился в Фонтенбло, Россо послал одного местного жителя в Париж за неким ядовитейшим раствором под предлогом, что он ему нужен для составления красок и лаков; действительным же его намерением было отравиться. Когда посланный ехал обратно, то только оттого (такой злой был яд), что держал большой палец на горлышке сосуда, тщательно закупоренного воском, он чуть не остался без пальца, который сожгли и почти что съели смертоносные свойства этого яда, погубившего вскоре после этого и Россо. Ибо, находясь в полнейшем здравии, он принял его, чтобы лишить себя жизни, с которой по прошествии нескольких часов и расстался.
Новость эта была доложена королю и огорчила его бесконечно, ибо он считал, что со смертью Россо он лишился самого превосходного художника своего времени. Но, дабы не страдала работа, он поручил ее продолжение болонцу Франческо Приматиччо, который уже в свое время расписал для него помещение одного каноника.
Умер Россо в 1541 году, оставив по себе великую тоску у друзей и художников, которым он показал, чего может достичь на службе у государя человек разносторонний и во всем своем поведении воспитанный и учтивый, каким он и был, и по многим причинам заслужил он восхищение как мастер поистине превосходнейший.
ЖИЗНЕОПИСАНИЯ БАРТОЛОМЕО ИЗ БАНЬЯКАВАЛЛО И ДРУГИХ ЖИВОПИСЦЕВ ИЗ РОМАНЬИ
Нельзя отрицать, что стремление к славе, этой конечной цели всякого соревнования в искусствах, обычно считается, как мы это и видим, уже само по себе похвальным, однако стоит только соревнующемуся загордиться и зазнаться, распаляя в себе самомнение, как тотчас же мы замечаем, что сама доблесть, им искомая, начинает, подобно дыму или туману, рассеиваться у нас на глазах, ибо плохо сможет расти и совершенствоваться тот, кто не сознает собственных недостатков и не считается с чужими успехами. Да и в самом деле, лучше сбываются надежды учеников робких, которые под покровом скромной жизни почитают творения редкостных мастеров и со всяческим старанием им подражают, чем надежды тех, голова которых полна гордости и дыма, как это было у живописцев Бартоломео из Баньякавалло, Амико из Болоньи, Джироламо из Котиньуолы и Инноченцио из Имолы. Действительно, пребывая в Болонье в одно и то же время, они возымели друг к другу такую зависть, что большей и вообразить невозможно. Мало того, гордость и тщеславие, не основанные на доблести, сбили их с истинного пути, ведущего к вечности тех, кто борется за то, чтобы хорошо работать, а не ради соперничества. Это и послужило причиной тому, что они не довели заложенные в них добрые начала до того конечного совершенства, которое от них ожидали, так как, вообразив себя мастерами, они слишком далеко отклонились от пути добра.
Бартоломео из Баньякавалло во времена Рафаэля приехал в Рим, дабы достичь своими творениями того совершенства, которое он мнил для себя доступным, а так как еще в юные годы он прославился в Болонье, где на него возлагались большие надежды, он получил заказ на роспись в римской церкви делла Паче, в первой капелле, находящейся направо от входа в церковь, что над капеллой Бальдассаре Перуцци, сиенца. Однако, убедившись, что все то, на что он считал себя способным, ему не удалось, он воротился в Болонью, где и он, и названные выше живописцы, соревнуясь друг с другом, написали в Сан Петронио каждый по истории из жизни Христа и Богоматери в капелле Мадонны, что у входных дверей главного фасада, по правую руку как войдешь в церковь. Мы сейчас видим, что по качеству его соперники один от другого мало чем отличались, и потому не удивительно, что в этой росписи Бартоломео прославился как живописец, обладавший более уверенной и мягкой манерой. Действительно, в истории мастера Амико было много странностей, ибо он в Воскресении Христовом изобразил странников в вывороченных и скорченных положениях, а многих воинов раздавленными навалившейся на них надгробной плитою. Тем не менее, поскольку история Бартоломео была более цельной по рисунку и по колориту, художники и хвалили ее больше других, и по этой причине он вступил затем в содружество с Бьяджо, болонцем, человеком в искусстве более опытным, чем способным, и они работали вместе для братьев-скопетинцев в монастыре Сан Сальваторе, где расписали трапезную частично фреской, частично же посуху, изобразив там Христа, насыщающего пятью хлебами и двумя рыбами пять тысяч человек. А на стене библиотеки они написали Диспут св. Августина, где весьма толково изобразили перспективу.