Страница 30 из 80
— Странно, — сказала Реми.
— Скорее поэтично, — ответил Сэм. — Генерал, император и лучший друг Лорана умер в ссылке и был похоронен в ссылке. И вдова Лорана остановила свой выбор на этом месте из… — Сэм подбирал подходящее слово. — Из символической солидарности!
Реми склонила голову.
— Это прекрасно, Сэм…
— Иногда и меня озаряет. Сельма, а останки Наполеона… их перевозили со Святой Елены?
— Да. Тоже довольно занятная история. В тысяча восемьсот тридцатом Бурбоны, которые вернули себе трон после поражения Наполеона при Ватерлоо, были свергнуты Орлеанской династией. В тот период, на волне ностальгии, французы попросили британцев вернуть останки на родину. Англичане упирались семь лет, а затем дали согласие. Гроб с телом Наполеона вернулся в Париж. Сейчас его официальная могила находится под Домом инвалидов. Могила — а точнее, склеп — Лорана по-прежнему на Эльбе. Вопрос в том, как вы собираетесь до нее добраться? Думаю, вы не захотите изображать из себя расхитителей гробниц, вламываясь в склеп.
— В идеале… — сказал Сэм.
— Тогда нужно получить разрешение. Возможно, вам повезло: у Лорана есть наследница, дальняя родственница, живет в Монако.
— Ах, Монако весной, — промурлыкал Сэм. — Язык не повернется сказать «нет»!
— Это точно, — согласилась Реми.
Глава 22
Княжество Монако, Французская Ривьера
Сидя за рулем арендованного темно-оливкового внедорожника «порше кайен», Сэм выехал на утопающую в кустах сирени подъездную дорожку и остановился перед отделанным белой штукатуркой четырехэтажным особняком с черепичной крышей и видом на залив у мыса Вейль.
Внучатая племянница Арно Лорана, Иветт Фурнье-Демаре, оказалась до неприличия богатой. Овдовев, она унаследовала долю мужа в нескольких монакских предприятиях, включая полдюжины пляжных курортов и спортивных автоклубов. Если верить местным желтым газетенкам, в свои пятьдесят пять она была самой завидной «холостячкой» Монако и за пятнадцать лет, прошедших со смерти мужа, встречалась с множеством представителей европейской элиты, от принцев и звезд до промышленных магнатов, собрав внушительную коллекцию разбитых сердец. С каждым очередным толстосумом она встречалась не дольше четырех месяцев и, по слухам, отвергла десятки предложений руки и сердца. Жила она в уединении на своей вилле с небольшим штатом прислуги и шотландской борзой Анри.
Сэм и Реми были приятно удивлены тем, как просто оказалось договориться о встрече. Для начала они отправили свои рекомендации и просьбу юристу миссис Фурнье-Демаре в Ницце, который, в свою очередь, пообещал, что свяжется со своей клиенткой. Не прошло и дня, как она лично вышла на них по электронной почте и настояла, чтобы они приехали немедленно.
Они вылезли из «порше» и прошли во внутренний дворик и дальше по тропинке между двумя пенистыми фонтанами к парадному входу; украшенные витражами массивные створки входной двери из красного дерева фута на четыре возвышались над их головами. Сэм нажал на кнопку в стене рядом с входом, и внутри заиграла мелодичная трель колокольчика.
— «А Marcia de Muneghu», — сказала Реми.
— Что?
— Мелодия звонка — это «А Marcia de Muneghu». «Марш Монако». Национальный гимн.
Сэм улыбнулся.
— Прочла путеводитель в самолете?
— Еще в Риме…
Дверь открылась. На пороге их встретил худой как жердь мужчина средних лет в темно-синих слаксах и со вкусом подобранной тенниске.
— Мистер и миссис Фарго?
В голосе проступал британский акцент. Не дожидаясь ответа, он сделал шаг в сторону и легонько коснулся подбородка.
Они прошли в фойе, обставленное просто, но со вкусом: на полу светло-серый египетский сланец, на стенах — штукатурка цвета морской волны; над пристенным столиком в форме полумесяца (девятнадцатый век, стиль шератон) зеркало в серебряной раме.
— Меня зовут Лэнгдон, — представился мужчина, запирая дверь. — Хозяйка на веранде. Сюда, пожалуйста.
Фарго проследовали за ним через холл, мимо общих покоев к хозяйским апартаментам, и дальше, через застекленные двустворчатые двери на многоярусную веранду из отполированного грецкого ореха.
— Вас ждут, — сказал Лэнгдон, указывая на просторную лестницу с перилами, которая обвивала внешнюю стену. — Прошу меня извинить…
Лэнгдон повернулся и исчез за застекленными дверями.
— Боже, какой вид! — воскликнула Реми, подходя к перилам.
Сэм присоединился к ней. Внизу, под набережной с ее скалистыми уступами, пальмовыми деревьями и цветущим тропическим кустарником, широко, словно бескрайний колышущийся ковер цвета индиго, раскинулось под безоблачным небом Средиземное море.
Женский голос произнес:
— Я тоже никогда не устаю любоваться этой красотой.
Они обернулись. Наверху лестницы стояла женщина в простом белом сарафане и желтой, цвета подсолнечника, широкополой шляпе. Предположительно, перед ними была Иветт Фурнье-Демаре, но ни Сэм, ни Реми не дали бы ей больше сорока. Лицо под шляпой было загорелым, но в меру; вокруг светло-карих глаз — едва заметные морщинки от смеха.
— Сэм и Реми, верно? — спросила она, спускаясь по лестнице и протягивая руку. — Я Иветт. Спасибо, что заглянули.
Ее английский был великолепен, с легким намеком на французский акцент.
Они по очереди пожали хозяйке руку, затем поднялись следом за ней вверх по лестнице и вокруг заднего фасада на открытую, залитую солнцем террасу, с занавесками из тонкой сетчатой ткани и стульями и шезлонгами из тика. Крупный холеный черно-коричневый пес, развалившийся в тени возле одного из стульев, начал было вставать, когда увидел Сэма и Реми, но сел обратно, услышав мягкий голос хозяйки.
— Анри, сидеть!
Когда все наконец расселись, Иветт с лукавой улыбкой произнесла:
— Что, не такой вы меня себе представляли?
Сэм признался:
— Честно говоря, нет, миссис…
— Иветт.
— Иветт. Честно, нет, совсем не такой.
Она засмеялась, белоснежная улыбка блеснула на солнце.
— А вы, Реми, наверное, ожидали увидеть почтенную матрону, эдакую увешанную драгоценностями заносчивую француженку с пуделем под мышкой и бокалом шампанского в руке?
— Увы, это так. Простите…
— Ну что вы. Извинений не нужно. Тип женщины, который я только что описала, здесь скорее правило, чем исключение. Просто я, видите ли, родилась в Чикаго. Несколько лет проучилась в начальной школе, а потом родители увезли нас обратно в Ниццу. Они были простые люди — мои мать и отец, — весьма состоятельные, но с непритязательным вкусом. Если бы не они, боюсь, я превратилась бы в тот самый стереотип, который вы ожидали увидеть.
Наверху лестницы с подносом в руке появился Лэнгдон. Он подошел и выставил содержимое подноса, графин с ледяным чаем и заиндевелые бокалы, на столик между ними.
— Благодарю вас, Лэнгдон.
— Да, мэм.
Он повернулся, собираясь уходить.
— Желаю вам повеселиться, Лэнгдон. И удачи!
— Да, мэм, благодарю.
Как только он отошел, Иветт наклонилась к ним и зашептала:
— Лэнгдон вот уже год как встречается с одной вдовой из местных. Собирается просить ее руки… Кстати, Лэнгдон ведь у нас один из лучших гонщиков «Формулы-1».
— В самом деле? — заинтересовался Сэм.
— О да. Очень знаменитый.
— Можно вопрос: а почему же он тогда…
— Работает у меня?
Сэм кивнул, и она объяснила:
— Он со мной вот уже тридцать лет, с тех самых пор, как я начала встречаться с покойным мужем. Мы привязались друг к другу, да и плачу я хорошо. Вообще-то он не совсем дворецкий… а скорее… гм, вылетело из головы… в американском футболе это называлось бы…
— Открытый сейфти?
— Да, точно. Он совмещает кучу обязанностей. Когда-то, до отставки, Лэнгдон служил в спецвойсках — в английской специальной авиадесантной службе. Они очень крутые ребята… Так вот, мы собираемся провести свадьбу и прием здесь — при условии, что она скажет «да», разумеется. Вы просто обязаны прийти. Я серьезно, приходите. Как вы относитесь к чаю со льдом? — спросила Иветт, наполняя бокалы. — Его сложно назвать напитком для богатых, но я его просто обожаю.