За гранью долга

— Это почему еще?

— Сигнал, который подали, не основной. Штурм начнется после того, как на стены поднимутся первые два десятка, и удостоверятся, что там все так, как и должно быть. То есть я хочу быть уверен в том, что там нет ловушки. Вот когда сигнал подадут они, тогда вы сможете подняться на стены… Как и положено королю-воину — первым…

— Что ж, так и быть… — буркнул удовлетворенный ответом барона король, и, перевалившись на левый бок, принялся разминать слегка затекшие пальцы правой руки.

— Канаты упали… — буквально через минуту выдохнул командир Снежных Барсов. — Сейчас должен рухнуть мост!

— Проснутся все, кто там есть… — представив себе жуткий грохот от удара края моста о скалу, монарх вдруг почувствовал, что его начинает знобить.

— Да. Поэтому у нас будет всего минут пять, чтобы занять северную стену и стены над захабом. И не дать защитникам расстрелять тех, кто будет защищать тревожный рычаг у внешних ворот…

— А если не успеем?

— Тогда кто-нибудь за него рванет, мост сложится пополам, рухнет в пропасть, и те из нас, кто в этот момент окажется в крепости, смогут забыть про подкрепление… — криво усмехнулся барон.

— У меня еще очень много планов на будущее. И умирать сегодня я не собираюсь… — фыркнул Иарус. — Так что можешь быть уверен: на стены над захабом не поднимется ни один вассал Скромняжки… Смотри! Мост задвигался!!!

…Лязг скручивающихся с лебедок цепей, скрип оси, на которой закреплен мост, жуткий удар по краю скалы…, и время словно сорвалось с места, увлекая в безумный водоворот и самого короля, и всех тех, кто в этот момент находился с ним рядом. Настоящее воспринималось урывками, так, как будто способность видеть и думать периодически куда-то пропадала. Силуэты летящих над мостом бойцов первых двух десятков вдруг сменились картинкой с двумя силуэтами, на мгновение замершими между зубцами стены с обнаженными клинками в руке; ощущение покалывания в ладонях от ворсинок толстенного каната — острой болью в колене от удара об угол зубца; растерянные вопли защитников, выбегающих во внутренний двор крепости — щелчками тетив коротких штурмовых луков, зажатых в руках невесть как оказавшихся по обе стороны от короля Снежных Барсов.

Бег времени вернулся к нормальному ритму только тогда, когда где-то справа заскрипели распахиваемые ворота, а сам Иарус сообразил, что стоит в тесной караулке под надвратной башней и растерянно смотрит на торчащий из дверного косяка арбалетный болт…

— Ну, нельзя же так рисковать, Ваше величество?! — ворвавшийся в его сознание возмущенный вопль барона Игрена заставил короля покоситься на зажатый в правой руке меч, и, вспомнив очередной фрагмент только что закончившегося боя, поднять взгляд на злого, как собака Снежного Барса.

— А как можно? — видя перед собой перекошенное лицо пятого пронзенного им защитника крепости, прошипел монарх.

— Мы же теперь перед ними как на ладони! Как только стало ясно, что ворваться в донжон на их плечах не получилось, надо было сразу забегать под прикрытие стен, сир! А вы рубились до последнего!!!

— Зато теперь и внешняя стена, и двор наш… — тщательно подбирая слова для будущих сплетников, пробормотал монарх. — Значит, каждое движение моего меча было НЕОБХОДИМЫМ! Кстати, как ты собираешься проводить армию перед донжоном?

— "Черепахой", ваше величество… — слегка успокоившись, тоном ниже произнес барон. — Закроются щитами с боков и сверху — и вперед… Без потерь, конечно, не обойдется, но это уже неважно — дорога на Элирею открыта, и ее дни уже сочтены. Мы победили, сир!

— Не гневи Судьбу, Игрен! — поморщился король. — Она капризна и непоследовательна, поэтому радоваться победе мы будем только тогда, когда я сброшу с постамента родовой трон Берверов и водружу на него свой. Вместо того чтобы мечтать, лучше приведи мне тех, кого вы сюда засылали: хочу знать, как можно захватить донжон. А после того, как они мне все расскажут, я прямо тут награжу тех, кто ворвался в крепость в числе первых и сражался со мной плечом к плечу… Ну, что стоишь? Можешь не волноваться: выходить во двор под стрелы тех, кто сидит в донжоне, я не собираюсь…

Глава 24. Суор Заяц

— Заяц, не спи! — голос отца донесся откуда-то издалека. И прозвучал как-то странно, словно со дна колодца. Суор даже представил себе этот колодец — узкую трубу, выложенную поросшими черным мхом голышами, на самом дне которой должно темнеть черное зеркало воды. Легкое поскрипывание ворота — и откуда-то сверху на зеркало медленно упадет тяжелая капля воды. Миг — и поверхность воды преобразится: волны, рванувшиеся в разные стороны, с легким шелестом столкнутся со стенами и…

— Зая-я-яц!!!

Черная бездна, в которой на мгновение появилось отражение его лица, подернулась странной рябью, потом откуда-то сбоку и сзади раздался жуткий хруст, и колодец исчез. А там, где только что разбегались круги от капель, падающих со дна поднятого кем-то ведра, возникла несущаяся в лицо земля…

…- Больно… — почувствовав острую боль в правой руке, выдохнул Суор. И заставил себя открыть глаза.

— Еще бы… — прошипел склонившийся над ним отец. И выругался. А потом, мрачно посмотрев на стоящего рядом с ним брата, вдруг отвесил сыну тяжеленную оплеуху.

— За что?

— И ты еще спрашиваешь? — ошарашено поинтересовался Кейр Комель. Потом ощупав голову сына, криво усмехнулся: — Голова цела. Соображать должен…

С трудом повернув голову влево, мальчишка почувствовал, что ему не хватает воздуха: рядом со стоптанным сапогом отца валялся аккуратный березовый чурбачок. За ним — еще два. А чуть ближе к дороге громоздилась целая гора дров, которая буквально недавно находилась на телеге! На той, управлять которой доверили ЕМУ!

— Я сейчас все загружу обратно… — выдохнул Заяц.

— Ты? Сейчас? — Комель нахмурился, склонился над лицом Суора, и, оттянув ему нижние веки, встревожено заглянул в глаза: — Чем? Куда?

— Руками… Обратно в телегу… — попытавшись вскочить на ноги, Заяц оперся правой рукой о землю и взвыл…

— У тебя рука сломана! — нервно расхохотался дядя Кугс. — А телегу сначала надо починить: она слетела с дороги и лишилась правого заднего колеса… Так что нам придется ее не только загружать, но и чинить. Не тебе, а нам. И дрова загружать придется тоже нам. Но не "сейчас", а когда вытащим телегу обратно на дорогу и посадим колесо на ось. Тебе отец говорил, что спать нельзя? Говорил?!

— Да, говорил, дядя Кугс… — откинувшись на спину и прижав к груди горящую огнем конечность, сокрушенно вздохнул Суор…

…- Вот тебе и "сейчас"… — обессилено рухнув на землю рядом с телегой, и похлопав ладонью рядом с собой, пробормотал отец. — Садись, брат, передохнем… Нет, ну надо же было ему не просто съехать с дороги, а влететь именно в эту яму? Что, ничего менее глубокого тут не нашлось?

Заяц виновато посмотрел на свои ноги, поежился и зачем-то пошевелил пальцами. Стопы тут же закололо острыми иголочками…

— Видимо, нет… — угрюмо буркнул Кугс. — Кстати, если бы не твой "уже совсем взрослый" сын, мы бы уже давно были в Запруде. И, получив свои деньги, спокойно спали бы на сеновале…

Представив себе сеновал над крепостной конюшней, тарелку с наваристой солдатской кашей и добродушное "кушай, постреленок" поварихи Магды, Суор с трудом удержал наворачивающиеся на глаза слезы. Потом наклонился, подобрал с земли очередной чурбачок и медленно побрел к дороге.

— Тяжелая, сожри ее тля… Еле вытянули… Сейчас передохну, поставим колесо на место и начнем грузить дрова… — утерев со лба пот, сказал отец. — Кстати, Заяц, как там твоя рука? Болит?

— Почти нет… — стараясь не смотреть на свои порядком опухшие и то и дело простреливающие болью пальцы, соврал мальчишка.

— Приедем в крепость — покажешь руку лекарю. Эти чурбачки, к которым я ее примотал, конечно, не дают костям двигаться, но если они срастутся неправильно… — Комель вдруг прервался на полуслове, и, вскочив на ноги, принялся за работу.