Страница 54 из 134
— Любовь ослабляет мужчину, — заявил как-то принц на дружеской пирушке, когда он с друзьями пил вино и сочинял сонеты про «алые губки». — Облик любимой, вставший во время боя перед мысленным взором воина, вынуждает его мешкать там, где его меч должен разить направо и налево. Прикосновение любимой руки заставляет локоть лучника дрогнуть, а любимые губы нашептывают командиру об отступлении, когда он должен идти в атаку. Благодарю вас, господа. Уж лучше я допьюсь до чумы, чем до любви.
С этими словами принц швырнул в огонь свой бокал.
Принц не выпил ни одного тоста за любовь, но охотно пил за любовные утехи. Никто из придворных не знал, что Сильвит, камергер Дагнаруса, всегда носил при себе достаточное количество серебряных монет, готовый облегчить муки и терзания покинутых принцем женщин. По улицам Виннингэля бегали рыжеволосые ребятишки, которые могли бы похвастаться тем, что в их жилах течет королевская кровь.
Однако Дагнарус не позволял животным страстям управлять собою. Он удовлетворял свои сексуальные потребности, но лишь затем, чтобы они не мешали более важным делам его жизни. Женщин для альковных утех он выбирал осмотрительно, предпочитая наиболее бедных и потому не представляющих для него никакой опасности. С ними принц вел себя достаточно благородно; охладевая к очередной женщине, он оставлял ее, по крайней мере, богаче, чем она была в то время, когда Дагнарус начал за ней волочиться. С подобными женщинами принц всегда был холодно честен; в постели брал от них то, что ему было нужно, не придавая этому никакой личностной окраски. По правде говоря, ни одна из женщин после разрыва с ним не мучилась и не страдала от любви к принцу.
Принц почти не взглянул на щебечущих фрейлин. Он обратил внимание только на одну, которая не щебетала и даже не подняла глаз, когда он появился в комнате, а продолжала вышивать. Дагнарус не привык, чтобы к нему относились равнодушно, и принял это как вызов. Кем бы ни была эта гордячка, он заставит ее заметить его присутствие.
— Какой ты жестокий мальчик, — посетовала королева своим обычным хнычущим тоном. — Целых три месяца не показывался мне на глаза, а теперь вдруг помешал мне работать и сконфузил моих придворных. Взгляни-ка на себя. Ты даже не счел нужным переодеться, а явился сюда прямо из конюшни. Мне дурно от этого запаха.
Королева поднесла к носу кружевной платочек. Фрейлины — все как одна — заохали и зашуршали платьями.
— Будет тебе, мама, — ответил Дагнарус низким и мягким голосом, которым он владел не хуже, чем искусный флейтист своей флейтой. — Ты же знаешь, до чего я занят. Дел по горло: одно участие в дневных приемах у короля и командование моим полком чего стоят. Бывает, мне не хватает дня. И к моему сожалению, это не оставляет мне времени на удовольствие, величайшее удовольствие дожидаться, пока ты соблаговолишь меня принять.
Дагнарус самым учтивым образом поцеловал руку матери. При этом он не сводил глаз с фрейлины, которая по-прежнему не желала оторваться от вышивания и выказать надлежащее восхищение его персоной. Дагнарус смотрел на женщину и чувствовал, как в нем нарастает раздражение. Все, что ему удавалось увидеть, так это ее прямые и гладкие черные волосы, расчесанные на прямой пробор и доходившие ей почти до талии. Видел он и ее руки с необыкновенно длинными тонкими пальцами и розовыми ногтями. По цвету волос, изящной фигуре, строгому поведению и шелковому разноцветному одеянию принц понял, что эта женщина — из народа эльфов.
— Ах, дитя мое, ты трудишься, не покладая рук, денно и нощно, — произнесла растроганная королева, мгновенно простив сыну месяцы забвения. — У твоего брата нет и малой доли твоего усердия, однако именно ему предстоит стать королем, — добавила она с горечью, надув губки.
— Разумеется, Хельмос станет королем, — беззаботно ответил Дагнарус. — Он заслуживает этого, и для нас всех будет честью служить ему.
Наклонившись к уху матери, он прошептал:
— Попридержи язык, мама. Ты приносишь нашему делу больше вреда, чем пользы.
Вслух он прибавил:
— Я желаю поговорить с тобой, мама, по личному делу. Отпусти своих придворных.
— Дамы, оставьте нас, — приказала королева. — Когда вы мне понадобитесь, я позвоню.
Повеления королевы ослушаться было нельзя. Вынужденная подчиниться, усердная вышивальщица отложила иглу. Она просто и естественно поднялась на ноги с изяществом только что распустившегося цветка, подставившего головку солнцу. Красота этой женщины была настолько совершенна, что каждый, кто ее видел, отчаянно желал найти в ней хоть какой-то недостаток и тем самым причислить чужестранку к простым смертным. Ее глаза, миндалевидные и чуть раскосые, были необычайно большими и синими, как воздух, который почитают эльфы. Губы были полными и чувственными, а подбородок изящным, но твердым, указывающим на силу духа. Опустив глаза (принцу показалось, что в комнате сразу стало значительно темней), она отвесила поклон королеве и равнодушно прошла мимо принца, не проявив к нему ни малейшего интереса.
— Кто эта эльфийка, которая только что вышла? — спросил Дагнарус, изо всех сил стараясь говорить равнодушно.
Мать ревниво относилась к его сердечным пристрастиям и немедленно удалила бы от себя любую женщину, вызвавшую восхищение сына. Она хотела видеть принца женатым, но почему-то решила, что он должен жениться на избранной ею девице. Однако все кандидатуры, предлагаемые Дагнарусу королевой, были страшными, словно огородные пугала.
— Кажется, я ее раньше не видел, — добавил принц.
— Увидел бы, если бы заходил ко мне почаще, — ответила мать, поглощенная собственными горестями. — Впрочем, она появилась при дворе всего две недели назад. Ее муж, господин Мабретон, — новый посол эльфов. Вечером состоится обед в его честь. Полагаю, ты придешь?
— Если ты так желаешь, мамочка, — ответил принц, став вдруг удивительно послушным.
— Да, желаю, — сказала королева. — Там будет Хельмос с его вечной ухмылкой и покровительственным отношением ко всем. Тебе непременно надо вставить ему пару шпилек.
Дагнарус едва ли испытывал любовь к старшему брату. Но все равно он не мог согласиться с эпитетами, которыми королева наградила Хельмоса. Погруженный в науку, скромный и искренний Хельмос никак не был «ухмыляющимся и злорадствующим» человеком.
Обычно принц не выносил торжественных приемов, предпочитая проводить время в городских кабаках, где он пил и играл с друзьями в азартные игры. Но сейчас его планы на вечер резко изменились. Принц был не прочь нарядиться в лучшие одежды и сесть рядом с отцом — как раз напротив загадочной госпожи Мабретон.
Мабретон. Где-то он уже слышал эту фамилию. Дагнарус так и не смог вспомнить, где. Он сделал отметку в памяти: надо спросить у Сильвита, который наверняка все знает об этой женщине. И о ее муже тоже.
— О чем ты хотел со мной говорить? — спросила королева. Сощурившись, она подозрительно взглянула на сына. — Уж не об этой ли женщине из эльфов?
— Конечно же нет, мама, — с улыбкой ответил Дагнарус. — Я спросил о ней лишь потому, что должен знать тех, кто находится при дворе моего отца. Ты согласна?
Королева поверила. Тон принца был ровным. Его интерес к женщинам всегда оставался мимолетным, и он их быстро забывал. Но Дагнарус умел и мастерски лицемерить, скрывая свои истинные чувства. Он тасовал колоду своих замыслов так, чтобы нужные ему карты всегда оказывались сверху. Никто и никогда не заподозрил его в обмане.
Принц оглянулся по сторонам, желая убедиться, что фрейлины находятся достаточно далеко и не могут подслушивать. Удостоверившись в этом, Дагнарус все свое внимание устремил на мать.
— У меня есть новости, мама, — объявил Дагнарус, садясь напротив королевы на стул, на котором недавно сидела прекрасная госпожа Мабретон и который еще хранил тепло ее тела и аромат ее духов. Поначалу принцу было трудно изгнать ее образ из мыслей, но после недолгих усилий он добился успеха.
— Умер Донненгаль, один из Владык.