Страница 20 из 46
Аникин не счел ничего другого, как короткой прицельной очередью прекратить его страдания.
XVIII
Они продвинулись еще на два двора вперед, как вдруг Андрей различил впереди какие-то крики, шум стрельбы. Посреди этого шума вдруг раздалось пение. Сначала Аникин не поверил своим ушам. Зычно и протяжно, на всю округу, разносились величавые слова:
Когда в стрельбе образовывалась хотя бы маленькая пауза, песня тут же вырывалась на простор, перекрывая командные крики.
— Товарищ командир… Это ж… Или мне мерещится?.. — подполз к Аникину запыхавшийся, мокрый от пота Талатёнков.
Андрей чем дальше вслушивался, тем больше не верил своим ушам. Песня вдруг оборвалась, и на смену бурливым стихам неожиданно пришла самая непосредственная проза:
— А вот так? А?! Отримай[10], эсэсовска харя. Будете знати, як с хохлом звязуватыся…
Точкой в этой фразе стал взрыв гранаты, судя по всему, брошенной тем самым «хохлом», с которым не стоило связываться. Теперь уже его нельзя было не спутать. Это был голос Карпенко.
Аникин помнил строевые песни в исполнении Карпенко, которыми он радовал штрафную роту на марше. Запевал так, что перекрывал хорошо поставленным баритоном все три взвода, растянувшихся на несколько сотен метров. Сейчас он свои голосовые связки совсем не жалел. Видимо, ситуация складывалась вокруг него такая, что позволяла тряхнуть звуковыми волнами в полную мощь и ширь. Но даже горами пыднятая, могучая песня тонула в оглушительном потоке одиночных выстрелов и очередей.
Еще один взрыв потряс воздух. Песня смолкла.
— Быстрее, за мной! — не раздумывая, бросился на звуки боя Андрей. Он бежал наискосок, через двор, выставив пулемет раскаленным стволом вперед. «Успеть, успеть… не дать гадам… успеть», — стучала в висках Андрея одна-единственная мысль.
XIX
Андрей не рассчитал выбранную скорость. Перескочив через поваленный плетень, он очутился на широкой проселочной улице. Прямо перед ним несколько фашистов в уже знакомой ему пятнистой и грязно-серой форме обстреливали с разных точек взятую в кольцо хату. Они сидели и лежали кто спиной, кто боком к Аникину, дырявя глинобитные полуразрушенные стены, и без того превращенные в решето. Крыши у хаты не было.
Для эсэсовцев появление Аникина было настолько неожиданным, что никто из них не успел даже сделать какого-либо осмысленного движения.
— Ура-а-а!!! — сам не зная почему, заорал вдруг Андрей со всей мочи. Это «ура!», подхваченное набегавшими сзади Маданом и Талатёнковым, окончательно деморализовало фашистов. Они будто впали в ступор.
На бегу, правя в сторону хаты, Андрей поливал очередью всех, кто попадал в его поле зрения. Остальных накрывали выстрелы шедших следом.
Эсэсовцы, оставшиеся в живых после этой дерзновенной пробежки, бросились наутек, выкрикивая: «Москали, москали в сели!..»
Андрей, не сбавляя ходу, прыгнул в проем развороченного окна и чуть не наскочил на обугленные балясины обрушившегося потолка.
— Николай! Николай! — окликнул он по углам, крутя головой и пытаясь отыскать в кучах золы и кусков глины и дранки своего запевалу. Нырнув в дверной проем, он очутился в четырех стенах под открытым небом, бывших еще совсем недавно горницей.
Карпенко сидел, прислонившись к стене возле вывернутой оконной рамы. Правая нога его была вальяжно откинута в сторону, а левая упиралась каблуком сапога в раскрытый ящик с гранатами, наполовину пустой. В правой руке он сжимал немецкий автомат, а в левой — как царскую державу — немецкую «колотушку», из ящика. Тут же возле него аккуратно прислоненным к стене стоял неизрасходованный выстрел фаустпатрона. В ногах валялись трубы уже использованных гранатометов.
— Здоровеньки булы… Николай… — обрадованно бросился к нему Андрей. — Ты ранен?
Он схватил бойца за плечо и внимательнно осмотрел его. Видимых ранений не было, но толком понять, цел ли Карпенко, было нельзя. И лицо, и гимнастерка, и весь он был покрыт толстым слоем копоти, черных, угольных пятен.
— Бувало й гирше[11], командир… — произнес наконец Николай. — Общение, понимаешь, с землячками… отнимает много сил. Ух, и намаялся я… два часа гранаты кидать…
XX
В развалины хаты один за другим ввалились Мадан и Талатёнков.
— Карпенко?! — все не мог сдержать порыва Телок. — Ну, ты даешь! Как же ты выжил тута? А? Тут же кишит этими пятнистыми…
— Да я и сам не верю, что вас дождался… — устало, но счастливо улыбался Карпенко. Он уже подтянул ноги и присел на корточки, растирая копоть и грязь по лицу.
— Тут еще недельку обороняться можно… — весело сообщил он. — Видали арсеналец? А?
Он кивнул в угол. Андрей только сейчас увидел несколько ящиков, длинных и покороче, штабелями и вразброс стоявших возле печи. Несколько из них были раскрыты, с других крышки просто сорваны. В одном лежали «фаусты», в других — гранаты.
— Там и патроны есть. Я как раз набрел на нужную хату. А Жила, гад, сбежал… когда меня эти басурманы повязали… Где Жила-то? Скажу ему пару ласковых…
Карпенко произнес это с наигранной угрозой. Появление товарищей прогнало все его обиды.
— Убили Жилу… — ответил Аникин. — Он танк поджег…
— Жалко… — понурился Карпенко. — Ладно, бог ему судья… Выходит, второй уже, а, командир?.. Мы с Жилой-то с наскока такого шухера тут навели. В открытый люк гранатами забросали.
— Он рассказал…
— И то молодец… — опять развеселился Карпенко. Долго горевать явно не входило в его ближайшие планы.
— Ты-то как оказался тут? — спросил Аникин, осторожно выглядывая в оконный проем. Эсэсовцы, уже очухавшись, занимали круговую оборону на дальних подступах.
— Да рассказать, не поверите, товарищ командир, — с жаром отозвался Карпенко. — Мы ж за языком пошли. Я тут к бабуське и обратился. По простоте душевной. «Так, мол, и так… треба вызнати, где тут фашист поховався…» Ну, она меня и ведет сюда, в самую хату. А тут, понимаешь, сидит орава этих головорезов пятнистых, человека четыре, и офицерик немецкий. Жрут, понимаешь, и самогонку глушат. Сами взмыленные, пушки их при них, к ногам прислонены. Видать, только-только передо мной, с пылу с жару, зашли. Одного из пятнистых этих хата была. Я уже потом понял. Ну, через пару секунд… Старушка, значит, божий одуванчик, едрена корень, заходит и чинно так: «Ось, хлопцы, подывиться, кого я вам привела». У тех, понятное дело, кусок вместе с горилкой поперек горла застрял… Похватали свои стрелялки и в меня уставили. И как меня осенило, сам не знаю. У меня оборонительная на ремне висела, возле руки прямо. Я ее хвать и чеку дергаю. Представляешь, командир? Вместе с усиками неразогнутыми… С мясом, короче… От страха силушка взялась. «Что! — ору. — Обделались?! Только пульните в меня кто, всех к чертовой матери разнесет. И ораву вашу, и бабушку, и младенца с мамашей». Там вот, в другом от ящиков углу, где сейчас пробоина в стене, занавесочка была, неприметная такая. Так оттуда женщина вышла с младенцем. Белая, как полотно. И остальные все, и немец, и эти… эсэсовцы. Все наложили в штаны почище меня. Известное дело, подыхать неохота. А молодуха вдруг скулить начинает: «Гринько, ни стриляй в нього… и воны нехай не стриляють». А они все остолбенели точно. А я опять ору: «Видите: вот граната, а вот чека! Только выстрелите. Видите, щас рванет и всех вac — в клочья! Зрозумили?!» — кричу. И для наглядности трясу «лимонкой», а в другой руке — кольцом. Чуть палец не оторвал чекой этой чертовой. А баба опять начинает причитать и трясется вся, чисто лихорадит ее. А один из них — детина такой здоровенный, который возле бутыли с горилкой сидел: «Замовкни!» — на нее ощерился, а потом губами своими обескровленными шепчет немцу: «Мол, пан лейтенант, не треба стриляти»… Он больше всех перепугался. Ну, короче, вышли они все, а офицерик и баба с ребенком — последние. Это я так сказал… Чтобы у них мыслишек каких шальных не возникло по пути… А что делать, командир?.. Ну, потом они, конечно, вдарили… Трясли меня из всех видов стрелкового оружия. Сами видите, шо тут творится. Но, правда, и я оборону занял. Они ж мне целый арсенал оставили. Но уж намаялся, сил нет… Они тут поначалу старались сильно не шуметь. Я так понял, что многие из пятнистых тут местные. Берегут, гады, хозяйство. Думали поначалу Колю Карпенко голыми руками взять. А дудки… Запорожских так просто не возьмешь. В нас, понимаешь, кровь чересчур гремучая, казацкого разливу… Вот они и осерчали, леоперды эти… И давай рушить все тут. Не знаю, как жив остался. Думал уже — все… Сердитый витер завыва…
10
Получи (укр.).
11
Бывало и хуже (укр.).