Страница 18 из 59
Слезы навернулись на глаза у Лины Браун. Ей не жаль себя, и вовсе не от обиды она плачет, а оттого, что ненавидит своего благоверного.
— Чтоб ты сдох! — сказала она вслух, и от ее дыхания помутнело оконное стекло. — Чтоб ты сдох, паразит!
Герберт кое-как добрел до магазина и стал разыскивать ключ. Однажды Лина заперла дверь изнутри, но потом раз и навсегда зареклась делать это: муженек поднял такой хай, что пришлось полицию вызывать. С тех пор не смела она не впустить его домой. Наконец ключ нашелся, Герберт вставил его в замочную скважину и резко повернул, едва не сломав замок. Дверь поддалась. Не обращая внимания на сидящую наверху жену, Браун что было сил хлопнул дверью. Как же! Спит она! Мечтай больше! Благоверная дождется его, вернись он хоть утром. Как это ее не стошнит от собственного голоса? Да пошла она!.. В упор он ее не видит!
Миновав темный коридор, Браун спустился к двери, ведущей на задний двор. Ему не хотелось включать свет. Отперев тяжелую дверь, Герберт вышел во двор. Стояла прохладная ночь. Браун с жадностью глотал воздух, затем расстегнул штаны и стал мочиться, с наслаждением слушая, как желтая струя брызжет на толстый слой бетона, которым был покрыт двор. Он сам не понимал, зачем это делает, ведь в доме было два туалета: один в двух шагах от него, а другой наверху, стоивший кучу денег. Но ведь должны быть у человека хоть какие-то удовольствия в жизни. А Лина может лопнуть от злости, если хочет.
Слабеющая струя заливала ботинки. Вдруг послышалось голубиное воркование. Герберт задрал голову. Наконец-то вернулись, слава Богу! Он громко рассмеялся, застегнул штаны, замочив пальцы, вытер руки о пиджак и нетвердой походкой вернулся в дом, оставив дверь распахнутой настежь. С грехом пополам, то и дело спотыкаясь, на каждом шагу поминая черта, Браун поднялся наверх. Он ощупью добрался до окна, ведущего на крышу пристройки. Тут из спальни до него донеслись вопли жены:
— Ты, грязный ублюдок, паскудное животное! Мог бы воспользоваться уборной, как все нормальные люди!
— Заткнись, женщина, — заорал в ответ Герберт, одним коленом стоя на подоконнике. Теперь главное сосредоточиться, чтобы не сорваться и не грохнуться с лестницы, как это уже случалось неоднократно. «Ты себе когда-нибудь башку свернешь», — выговаривала Герберту жена, тут же добавляя, что туда ему и дорога, но он лазал на голубятню, только когда бывал сравнительно трезв, иначе он и пяти минут не удержался бы на крыше. Браун на четвереньках полз вперед. В доме резким и неприятным голосом вопила Лина, но теперь Герберт все отчетливей слышал воркование голубей. Птицы устроили настоящую возню. Производимый Гербертом шум окончательно взбудоражил их.
— Иду, иду, мои хорошие, — приговаривал Браун, чувствуя, что его лицо расплывается в глупую пьяную улыбку. Он старался держаться подальше от края крыши; еще не хватало шлепнуться на бетон с тридцатифутовой высоты.
— Я знал, что ты вернешься, Клод. На тебя всегда можно положиться. Ну в чем дело, заблудился, а?
Щеколда долго не поддавалась. На крыше деревянной голубятни Герберт заметил несколько новых птиц. Она еще не могли найти вход в сарай, но скоро старые голуби всему их научат.
— Поди сюда, Клод. Ты где?
Войдя в голубятню, Браун включил маленькую лампочку. Испуганные внезапной вспышкой света, птицы встрепенулись.
— Все в порядке, это я. Я же вас не обижу.
Пришлось закрыть дверь голубятни, чтобы птицы не разлетелись. Из-за низкого потолка Герберту пришлось согнуться в три погибели. Он пересчитал птиц, убедился, что все они здоровы и невредимы. Тут Браун заметил своего любимца Клода. Голубь сидел на самом высоком насесте, забившись в угол. Птица тихо ворковала, не шелохнувшись.
— Привет, Клод, старина!. Скучал по мне?
Стараясь не потревожить остальных птиц, Герберт направился к голубю. В сарае все стихло; птицы успокоились, их хозяин, сам того не замечая, замолчал.
— Ну, Клод, что скажешь в свое оправдание? — снова заговорил Герберт.
Он снял птицу с насеста, поднес ее к лицу, погладил грудку.
Клод нежно заворковал.
— Ты ведь знаешь, кто над тобой главный, кто о тебе заботится?
Вдруг голубь клюнул Герберта прямо в слезящийся глаз. Бедняга завопил, выпустил из рук любимую птицу и отпрянул к насестам.
Голуби яростно набросились на хозяина, сотрясая свою непрочную хибару. Браун заслонился от птиц руками, но те продолжали клевать его. Он стал отчаянно отбиваться. Хрупкие тела ударялись о стены сарая, голуби падали, беспомощно взмахивали крыльями, тщетно пытаясь взлететь. Остальные птицы продолжали нападение, они били Герберта крыльями по голове, клевали его скрюченное тело. Охваченный страхом и гневом, Браун схватил одного голубя и стиснул так, что кости захрустели... Герберт рычал от ярости, но в эту минуту три птицы набросились на него: одна вцепилась ему в шею, другие стали клевать в глаза и щеки. Ослепший на один глаз Браун отшвырнул раздавленного голубя и заслонил лицо руками. Ужас придал ему силы. Топча своих любимцев, он со всех ног бросился к выходу, но сбился с пути из-за всей этой неразберихи, беспорядочного порхания голубей, хлопанья крыльев, птичьего гомона, собственных воплей и боли. Наконец, наткнувшись на стену, бедняга упал.
Оглушенный падением, он лежал вытянув руки. Летающие над ним голуби непрестанно нападали на него. Несчастный еле дышал, он кое-как отмахивался от птиц руками и ногами, всхлипывая от страха, пытался увернуться от ударов, но в хибаре было тесно. Браун с трудом встал на колени, превозмогая боль, вцепился в проволочную сетку на окне и медленно поднялся. Голуби клевали его огромные кулаки. Теперь было проще найти дверь. Прорвавшаяся сквозь барьер страха боль мощным потоком хлынула на Герберта. Он кричал, трясся, извивался всем телом, отбивался руками и ногами, но птицы не отставали от него. Вырываясь из голубятни, Браун своротил лампочку. Он совсем ослеп, разум его помутился.
Бледная, вцепившись в подоконник, на него смотрела Лина. Даже в спальне был слышен поднявшийся на голубятне шум. Сначала она не придала этому значения, полагая, что муж по обыкновению бесится, но отчаяние и ужас в его голосе подняли ее с постели. Заранее боясь того, что увидит, Лина подошла к окну. Там она оцепенела от страха и изумления.
Какое-то существо, мало похожее на человека, выскочило из голубятни. Оно шло на полусогнутых ногах, окруженное клевавшими его птицами. У женщины дух захватило от ужаса, когда она узнала в этом несчастном своего мужа. Он был на себя не похож, терзаемый своими любимцами. Лина стояла разинув рот, впервые в жизни не в состоянии вымолвить ни слова, не в силах пошевелиться, поспешить на помощь мужу. Новый вопль вывел ее из оцепенения, она полезла на крышу, но неуклюжее тело не слушалось ее. Она так и застыла на подоконнике, с торчащим вверх задом и упирающимися в крышу ладонями. Задрав голову, Лина увидела, что Герберт идет к самому краю крыши. Женщина открыла рот, чтобы окликнуть мужа, но не смогла издать ни звука.
— Герби! — наконец закричала она и тут же услышала, как он упал с тридцатифутовой высоты на бетонированный двор.
Вновь и вновь выкрикивая имя мужа, захлебываясь от рыданий, Лина подползла к самому парапету. Лежа на животе, она пыталась разглядеть в потемках тело Герберта. Он лежал совершенно неподвижно, с вывихнутыми ногами. Вдруг внизу что-то зашевелилось, но Лина знала, что это голубь. Ее муж был мертв.
— О, Герби, бедненький мой Герби! — запричитала женщина.
Уцелевшие голуби сидели на крыше сарая. Они следили за ней, но были спокойны. Один из них, по имени Клод, тихо ворковал.
В тот же день, рано утром, Эдвард Смоллвуд сидел на берегу пеки и удил рыбу. Это был высокий, нервный, рано начавший лысеть человек. Ему было уже тридцать пять, но он все еще жил с родителями. Деспотичный отец расшатывал его нервную систему. Смоллвуд-старший всегда был принципиален и отличался консервативностью взглядов. Он не скрывал презрения к этой размазне, своему отпрыску, в то время как миссис Смоллвуд души не чаяла в своем драгоценном мальчике и хоть не совсем разумно, но от всего сердца старалась защитить ребенка от жизненных невзгод и отцовских нагоняев. Тем не менее оба родителя, каждый по-своему, любили своего долговязого, сутулого мальчика, и каждый портил его на свой лад. Они заранее в подробностях спланировали жизненный путь Эдварда, так что малейший проблеск инициативы, любой намек на импульсивность были уничтожены в зародыше. Уничтожены безо всякого злого умысла, просто чтобы защитить ребенка, для его же пользы. Родители прекрасно справились со своей задачей. В шестнадцать лет Эдварда отправили на его первую и единственную работу. Юного Смоллвуда устроили на службу в банк, управляющим которого был старый друг семьи. Работа надежная и респектабельная. Сейчас Эдвард был помощником управляющего, но это назначение он получил лишь благодаря усидчивости, а не способностям. Иногда ему предлагали перевестись в другой город, но Смоллвуду не хотелось покидать милый оживленный Рингвуд, расположенный неподалеку от Нью-Фореста, да и родители не отпустили бы его. Управляющий банка скончался два года назад. Эдварду даже не предложили занять его место. Сам он не очень огорчился, ему и в голову не приходило, что он может рассчитывать на эту вакансию, но отец был вне себя от ярости.