Страница 46 из 60
При мысли о женщине Шарпа Хэйксвилл нахмурился: он безумно хотел ее, но не понимал почему. Она стала его навязчивой идеей, являлась ему во сне. Он поимеет эту сучку, а потом убьет, и не потому, что она пыталась бороться с ним – другие тоже так делали. Он припомнил одну в Дублине: она всадила ему в живот нож для чистки рыбы, а потом сбежала – но он не обиделся. Тереза другая. Может, дело в том, что она не боялась, а Хэйксвилл любил видеть страх. Он вспоминал их всех: кого убил, кого не было нужды убивать – вплоть до очкастой дочери викария, которая разделась сама, когда он поднес ужа к ее шее. Доркас, так ее звали, и именно ее отец обвинил мальчишку в краже ягненка, что почти убило его. Хэйксвилл улыбнулся своим мыслям: он сжег десятинный амбар викария в первую же ночь после казни. Потом его мысли вернулись к Терезе, и чем острее становился байонет, тем больше он хотел ее. И дело не в мести и не в том, что она – женщина Шарпа, хотя это тоже важно, просто он хотел именно ее. Она была очень красива, само совершенство. Он поимеет ее, а потом убьет, и чертову ублюдку Шарпу она не достанется. Предвкушение удовольствия заставило его лицо непроизвольно дернуться.
Хэйксвилл сменил руку: зажав байонет в правой, а камень, поплевав на него, между колен, он начал затачивать острие. Должно быть острым, как игла, когда он закончит, чтобы так мягко входить взрослому мужчине в горло, как будто никакой кожи в помине нет. Или женщине! Он усмехнулся, встревожив роту, и задумался о Терезе. Шарп, конечно, узнает, чьих рук это дело, но ничего не сможет поделать: убить Хэйксвилла нельзя! Он снова оглядел роту: все они хотят его убить, как хотели люди из дюжины других рот, где он служил, и все они пытались это сделать. Он помнил мушкетные пули, пущенные сзади, но просвистевшие мимо, однажды даже видел, как человек целился в него. Забывшись приятными воспоминаниями о мести, Хэйксвилл даже пристукнул по байонету. Теперь надо подумать о предстоящей ночи.
Он тщательно обмозговал свой план. Полк Южного Эссекса, как и вся Четвертая дивизия, пойдет в атаку на бастион Тринидад, но Хэйксвилл останется во рву. Пусть остальные рвутся сражаться – он посидит в тылу, а когда из бреши раздадутся победные крики, будет свеж и легок. Потом, когда начнется неразбериха, он перелезет через стену и пойдет по темным улицам, ведущим к собору. Нужно всего пару минут форы, может, их и не будет, но он знал, что все получится, и байонет плясал в его руках. У него всегда получалось. Смерть тронула его и отошла прочь, и с тех пор удача ему не изменяла. Хэйксвилл поднял голову:
- Клейтон!
Рота застыла и уставилась на Клейтона. Юнец улыбнулся, как будто волноваться было не о чем:
- Сержант?
- Достань мне масла.
- Да, сержант.
Хэйксвилл усмехнулся, когда парень побрел прочь. Оставим его на потом – после Бадахоса, после резни будет время разобраться со всеми отложенными вопросами. В паре миль отсюда, на дороге в Севилью, есть межевой камень, а под ним – сверток в промасленной холстине. Хэйксвилл прогулялся туда прошлой ночью, отвалил камень и пересчитал украденное. Все было на месте и, по большей части, на месте и осталось, потому что в ближайшие дни не было смысла что-либо продавать. Бадахос полон добычи, цены упадут до минимума, придется подождать. Он забрал только подзорную трубу Шарпа, которую собирался оставить возле тела Терезы. Снова заглянув в кивер, он произнес:
- Его и обвинят, правда? Или его дружка, ирландского ублюдка!
- Сержант?
Глаза медленно поднялись из недр кивера:
- Рядовой Клейтон?
- Масло, сержант.
- Так не стой, мать твою, столбом! – Хэйксвилл протянул ему байонет. – Смажь его! И будь осторожен, не повреди острие! – он подождал, пока Клейтон отойдет, потом снова заглянул в кивер: - Дрянной мальчишка! Может, его сегодня убьют, нам так будет легче.
Харпер наблюдал за его злобным дергающимся лицом и гадал, что может быть внутри кивера. Гадала вся рота, но никто не отваживался спросить. Харпер считал, что внутри ничего нет, а все происходящее – обычное актерство, просто имитация безумия, чтобы смутить роту. Ирландец точил свой байонет, мушкетный байонет, столь непривычный после винтовочного штык-ножа, и строил собственные планы на ночь. Приказы все еще не поступили, но вся армия, руководствуясь странным общим инстинктом, знала, когда будет приступ и пойдет ли в брешь полк Южного Эссекса, на что было похоже. Харпер решил держаться поближе к Хэйксвиллу: если появится шанс убить сержанта, он сделает это, если нет, хотя бы убедится, что Хэйксвилл не проскользнул в город. Харпер решил не записываться в «Надежду», если туда не запишется Хэйксвилл, что было маловероятно. Работа Харпера – защищать Терезу, как и работа Шарпа, всей роты, даже капитана Роберта Ноулза, который вчера навестил свою старую роту и внимательно выслушал соображения Харпера насчет Хэйксвилла. Ноулз улыбался и уверял Харпера в полной своей поддержке, но ирландец страшился, что упустит момент в суматохе атаки.
Он откинулся на спину и прислушался к грохоту пушек. Артиллеристы, как будто разделяя то же инстинктивное осознание неминуемости атаки, стреляли, казалось, с удвоенным рвением, потому что любой кусок камня, отколотый от стены в районе бреши мог спасти жизнь кому-нибудь из пехотинцев. Дым всех двенадцати батарей висел над тихим озером, как предрассветный туман, через него с трудом можно было различить город – разве что когда очередной пушечный выстрел на секунду прорывал густую пелену. Пушки были похожи на брыкающихся монстров, шипевших и выдыхавших едкий дым между выстрелами, когда почерневшие канониры протирали и чистили их закопченные тела, а потом снова выводили хрипящих зверюг на цель. Самих брешей артиллеристы не видели, но на деревянных платформах, смягчавших отдачу, были сделаны зарубки, и офицеры с сержантами внимательно следили, чтобы орудие встало на позицию, а подъемный винт был закреплен на нужной высоте. Вспышка – и орудие снова гудит, отскакивая назад и выплевывая тяжелое железное ядро, которое прорывало туман мощным хвостом дыма, сопровождавщимся треском и грохотом попадания.
Может, именно скорость стрельбы укрепляла уверенность людей, что атака будет именно сегодня, в ночь с воскресенья на понедельник – а может, вид осадных лестниц, как по волшебству возникших в инженерном парке. Двум атакующим группам, одной со стороны замка, другой – с реки, у бастиона Сан-Винсенте, понадобятся лестницы для попытки внезапной эскалады[49]. Конечно, это не сработает, стены слишком высоки – битва будет выиграна в брешах.
- Рота! – раздался голос Хэйксвилла. – Всем встать! Хоп, хоп, хоп!
Люди вскочили на ноги, оправляя мундиры: к ним шел майор Коллетт вместе с капитаном Раймером. Майор махнул рукой:
- Можете садиться.
Наверное, будет объявление, подумал Харпер. Он во все глаза смотрел, как Коллетт достает из кармана лист бумаги и разворачивает его. Послышался возбужденный ропот, призывы к тишине со стороны Хэйксвилла. Коллетт подождал, пока все затихли, и принял самый воинственный вид. Штурм, сказал он, скоро начнется – но они и без того это знали, ждали только приказа. Майор запнулся и поглядел на лист бумаги:
- Приказ пришел, и я сейчас прочту вам его. Вы будете слушать меня молча. «Я хочу обратить внимание армии на события, произошедшие при взятии Сьюдад-Родриго», - читал Коллетт суровым голосом. Ему не удалось произнести «Сьюдад» с буквой С, получилось «Кьюдад». – «Население города, граждане союзника Британии, Испании, пожаловались на многочисленные оскорбления и насилие. Повторения такого поведения не должно случиться в Бадахосе. Любые покушения на собственность мирных жителей будут быстро и заслуженно караться смертью, задержанные преступники будут повешены на месте преступления», – он сложил приказ. – Поняли? Держите свои загребущие руки при себе, а штаны застегнутыми. Это все.
Майор оглядел возбужденные лица, поднялся на ноги и пошел к следующему костру. Легкая рота переглянулась, пожала плечами и разразилась хохотом. Кто будет их вешать? Военной полиции на передовой не дождешься, улицы будут темны, а солдат заслуживает добычи за то, что прорвется сквозь брешь. Разве может быть кто-то, кто будет биться, умирать – и не захочет потом выпить? Не то чтобы они хотели причинить гражданским какой-то вред – но испанцы, большинство которых в Бадахосе было на стороне французов, должны сами выбрать, как встречать победителей: открыть двери и достать выпивку или проявить негостеприимство. Люди поулыбались и вернулись к своим семнадцатидюймовым байонетам.
49
Штурм крепости лобовой атакой при помощи лестниц.