Страница 22 из 46
— Возможно, здесь сыграл роль еще и ваш гэдээровский опыт? — поинтересовался хозяин заведения.
Я озадаченно взглянул на него, затем неопределенно покачал головой, надеясь тем и отделаться.
Возникла небольшая пауза.
— В ГДР вы подвергались преследованиям как автор? — внезапно спросила пожилая дама, немного отойдя от темы, но, видимо, решив внести в предыдущий вопрос окончательную ясность. Лицо у нее было совершенно багровое.
— Нет. — Я снова замотал головой. — Только не в ГДР.
Опять воцарилось молчание.
— Или вам трудно об этом говорить? — осведомился книготорговец тоном заботливого доктора.
Я уже хотел благодарно ему кивнуть, но тут, к счастью, в голове у меня пронеслась фраза, которую я как-то раз слышал в вильмерсдорфском кабаке. Причем именно из авторитетных уст восточногерманского коллеги.
— Нет, — тихо ответил я, — я не из тех людей, что оставили в гардеробе собственную биографию.
Из публики донеслось одобрительное бормотание — я насладился этой неожиданной реакцией и был едва ли не готов раскланяться, как актер после коронной реплики.
Хотя должен отметить, что сам я не считал эту фразу чем-то из ряда вон выходящим. Упрямый осел, а еще испытываю гордость, что столь равнодушно пренебрег, возможно, единственным в жизни шансом. Впрочем, это вопрос спорный, и мнения здесь могут быть разные. К примеру, тот дядюшка с телевидения за нашим столиком, в кабаке. На него слова о гардеробе произвели такое глубокое впечатление, что, подняв глаза от своей сковородки с сицилийской рыбой, он немедленно ударил по рукам с моим стойким коллегой, завербовав его для работы над бесконечным телесериалом о больнице.
Не стоит ли мне теперь все же вернуться в колею «Восток—Запад»? Изобразить из себя смятенную духом, запоздало вернувшуюся домой из бывшей ГДР жертву репрессий? Конечно, так я мог бы избежать некоторых коварных вопросов. Но становиться одной из гавкающих о немецко-немецком единстве собачонок, специалистом по осознанию себя гражданином своей старой-новой родины — нет, к этой роли меня как-то не тянуло.
Так на чем я, собственно, остановился?
— Вы хотите сказать, человек всегда может сохранить внутреннюю свободу? — подобно суфлеру, подсказал мне исполненный понимания мужчина, сидевший справа от багроволицей дамы. Очевидно, он был ее мужем, судя по тому изумленному взгляду, который она на него бросила.
— Да, примерно так.
— То, что вы говорите, очень занимательно, — сообщил хозяин книжной лавки.
Я кивнул.
— Но возможно, есть еще и другие вопросы — о вашей книге и лично о вас?
Вопросы были. И тотчас завязалась типичная игра в вопросы и ответы, без этого ни одно чтение не обходится. А коль скоро по предыдущим своим выступлениям я уже знал все эти вопросы наизусть, с ответами затруднений не возникало.
— Как вам пришло в голову написать книгу на подобную тему?
Это долгая история… и так далее.
— Не хотели бы вы поделиться с нами некоторыми вашими писательскими секретами?
Прошу вас проявить понимание, так как, сказать по правде, мне бы этого не хотелось… и так далее.
— Как вы воспринимаете сегодня ваши прежние книги?
Знаете, тут все по-разному… и так далее.
— Можно ли еще в наши дни жить писательским трудом?
Как видите, я жив…
Смех, заведомо гарантированный в этом месте, оборвался до срока — вклинилась подтянутая, спортивного вида дама — типаж: вышедшая на пенсию учительница биологии, ныне активнейший председатель местного общества пеших прогулок. Я был прав: так оно и оказалось!
В природоведческом журнале дама вычитала о некоем опыте, проведенном на шимпанзе. Коэффициент их умственной выработки (Задание: «Как добраться до банана, подвешенного за пределами клетки?») целиком и полностью зависел от того, как долго обезьян перед этим не кормили. Голод обострял предприимчивость. То есть чем голоднее, тем умнее. Нельзя ли то же самое — вот ее вопрос — сказать и о людях искусства?
— Еще как, — ответил я, неопределенно улыбаясь.
А сам вспомнил, как, бывало, удрученный превратностями судьбы, тяжелой поступью возвращался домой с распечаткой моего банковского счета, поднимался по лестнице, чтобы наверху, в квартире, следуя законам гравитации, рухнуть на софу и там, наедине с собой, лелеять одинокие умозаключения грандиозных масштабов, увы, до сих пор так и не увидевшие своего воплощения.
Дама расцвела, до упоения довольная тем, что ей буквально удалось раскрыть остальным слушателям глаза на взаимосвязь природы и человека. Только Бенно, книготорговец, качал головой. Видимо, ее вопрос показался ему циничным. Мне нет. Такова жизнь, дорогой мой Бенно, — в конце концов, я ведь распростерт здесь на казенном кожаном диване, выставленный на всеобщее обозрение.
А в общем, дискуссия прошла без эксцессов, если, правда, забыть об одной особе, начавшей свой вопрос словами:
— В вашей книге «Качели расста…»
— Кочевники, — тихо подсказал я.
Читательница меня не поняла. По залу пронесся веселый гул, и Бенно пришлось прояснить это маленькое недоразумение.
Под конец — я, уже готовый подняться с места, сунул руку в карман, чтобы взять трубку, — еще одна, с виду испуганная читательница пролепетала:
— Я хотела спросить вас совсем о другом…
— Да, пожалуйста.
— Почему вы пишете?
Не обошлось-таки без острых углов! Как часто я ставил себе цель найти наконец емкий, лаконичный ответ на этот снова и снова всплывающий на поверхность вопрос всех вопросов — так до сих пор и не нашел. Откровенно говоря, я никогда толком не мог понять смысла этого вопроса. На сей раз опять пришлось выкручиваться, но это было принято как должное. В действительности никто и не рассчитывал услышать настоящее объяснение. Это скорее напоминало игру. И моим явившимся-таки кружными путями на свет божий ответом, что на самом-то деле об этом ничего однозначного сказать нельзя, все остались довольны, поскольку ничего другого и не ждали.
После чтения — я как раз собирал вещи — к моему столику подошел молодой человек. У него был еще один вопрос:
— Что, собственно, движет вами, когда вы пишете?
Я долго смотрел на него, размышляя — а и правда, что?
— Знаете, ведь в конечном счете все мы находимся в вечном поиске самих себя. Я сейчас говорю не о свободе и тому подобных вещах. Важно другое — найти собственное «Я».
— То есть идентификация личности?
— Да, можно и так сказать, вполне. Хоть я и не люблю этого термина. Звучит грубо, примерно как «А ну заткнись» или «Кончай с ним». Человек может стать совершенно другим, если будет просто самим собой.
— А вам это удалось?
— Ну да, во всяком случае, я стараюсь.
Либо молодому человеку такого ответа показалось недостаточно, либо у него были еще другие вопросы — как бы то ни было, уходить он явно не спешил. Он рассказал мне, что работает в городском архиве, и немного о том, с чем там приходится сталкиваться…
— Я мог бы об этом целый роман написать!
Звучало угрожающе! А по тому, как он это произнес, можно было поверить, что он не шутит. И действительно, немного позже, когда я попытался указать ему на множество бесценных преимуществ стабильного куска хлеба, молодой человек вдруг объявил:
— Дело в том, что я тоже пишу.
Я отечески потрепал юношу по плечу:
— Ну, вот видите, тогда мне вам больше и рассказывать ничего не надо.
Разочарованно кивнув, он поплелся к своей подружке. Она ждала у входа и теперь тихо ему что-то говорила.
Вечером, в отеле, я сделал себе пометку: в кои-то веки надо все же придумать пару убедительных ответов на вопрос «Почему вы пишете?» и в свободное время хорошенько их заучить.
Заснуть я еще долго не мог.
Вечер выдался неспокойный. Ветви каштанового дерева нервно раскачивались вверх и вниз, превращая мирно горевший на тротуаре железный фонарь в некий маяк, подающий странные, неведомые сигналы.
Около полуночи я снова, как тогда в поезде, стал перебирать письма из лафатеровского архива. Полистал и остановился на октябре 1775 года.