Преступница

До Невы добрались быстро. Дорогой Марта молчала. Она шла, поглядывая по сторонам. Взгляд, обращенный к домам, был отрешенным. Про себя Маша объяснила тем, что Марта выросла в селе: глаза, привыкшие к сельским постройкам, разбегаются при виде городских. Обогнув Исаакиевский, они дошли до садовых ворот. "Теперь уже совсем рядом", - Маша прервала молчание, и спутница, вскинув голову, замедлила шаги. В сад она вступила робко. Маша подумала: как на кладбище. По аллее, усаженной тюльпанами, они двинулись к памятнику.

"Ты здесь гуляла в детстве?" - Марта остановилась, оглядываясь. "Да, - Маша подтвердила охотно, - вот там, - она махнула рукой, - зимой деревянная горка, а осенью жгут листья, сгребают в кучи и поджигают. Листья мокрые, горят плохо, над садом струйки дыма. А еще осенью всегда розы - розарий в дальнем углу", - она рассказывала с удовольствием. Каждое воспоминание было родным. "А весной?" - Марта спрашивала жадно. "Весной мокро, стоит вода. Сад закрывают на просушку", - с каждым словом Маша угадывала яснее: немецкая девушка, приехавшая на одну неделю, мерила на себя Машину прожитую жизнь. Слабую тень этой жизни она надеялась увезти с собой.

Маша остановилась. Теперь она читала легко, словно кто-то, написавший шпаргалку, подложил Мартины мечты под белый экзаменационный лист. "Сначала мы посмотрим памятник, а потом, если захочешь, можем сделать так: будем просто ходить. Я расскажу обо всем, где бывала сама".

К памятнику они подходили сзади. Массивный круп, вознесенный над камнем, темнел на державной высоте. Отсюда был виден хвост, упершийся в змеиное тело. Змея изгибалась, выворачиваясь. Фотографы, снимавшие на открытки, с этого ракурса не заходили. Глазки их объективов ловили венец, покрывавший медный лоб.

Туристы, увлекаемые экскурсоводами, сбивались в группы. "Время неудачное... Народу до черта. Лучше бы вечером". - "Ой, что ты!" - Мартин взгляд сиял. Поглядывая снизу, она переживала нечаянную радость: картинка, лежавшая в чемодане, приняла трехмерные очертания. Машин взгляд добрался до конского подбрюшия: "Ты что, так и будешь этим любоваться?" - схватив за рукав, она потянула яростно.

Машина, увитая лентами, затормозила у поребрика, и новая пара двинулась к памятнику. Щуплый жених, наряженный в черное, семенил рядом с невестой. Ее гипюровое платье, пошитое экономно, липло к ногам. Свидетели, украшенные лентами, держались поодаль: они несли шампанское и опрокинутые бокалы. "Пойдем отсюда", - Маша коснулась локтя. С мучительной неохотой Марта отвела глаза. Она шла, оглядываясь: счастье, которое Марта воображала, воплотилось в ленинградском свадебном обряде.

По набережной, мимо каменных дворцов, они шли к мосту Лейтенанта Шмидта. Поглядывая искоса, Маша думала: ничего не получится. Немецкая девушка, приехавшая в Ленинград, глядит другими глазами. Шпаргалка не поможет. Рука, бегущая за Машиными буквами, выведет одни глупости. "Так, - она остановилась. - Там интересного нету: порт, стапеля..." Машин взгляд, летящий вперед, ловил привычные с детства очертания. Краны, возносящие шеи, ничего не скажут чужим глазам. Развернувшись, они пошли в сторону Дворцовой. Войдя в роль экскурсовода, Маша показывала то, что полагается видеть приезжим. Марта слушала с благодарностью. Все дальше и дальше, описывая парадные красоты, Маша уводила в сторону от своей жизни.

Разговор об отце случился поздним вечером. Белая ночь, стоявшая над городом, разлилась первыми сумерками. До дома добрались, не чуя ног. Маша строила планы на завтра, гостья, уставшая за день, кивала послушно. "В Петергоф не поедем, в воскресенье не протолкнешься. Лучше на неделе. Тем более, папа вернется к вечеру".

"Твои родители - кто?" - Марта глядела внимательно. "Отец - инженер, мама - домохозяйка". - "Нет, - она провела ладонями по волосам, словно поправляла невидимый плато. - Я имею в виду... Они русские?" Маша отставила чашку. Так никто не спрашивал. В ленинградской жизни этот вопрос следовало задавать обиняками. Здесь он стоял на зыбкой болотной почве, словно город, которым любовались приезжие, на самом деле был призраком - фата-морганой. "Нет, - Маша сделала над собой усилие, - русская только мама. Отец - еврей".

"Ой! - Марта отозвалась испуганно. - Что же ты сразу?.. Конечно, он выгонит..." Маша запнулась: "По-че-му?" Девушка, сидевшая напротив, говорила как сумасшедшая. "Если узнает, что я из немцев..." Маша слушала, не веря ушам: Марта, родившаяся в Казахстане, возлагала на себя немецкую вину. "Ты-то тут при чем?! Ты, что ли, убивала? Расстреливала лично?" Не отвечая, Марта опустила глаза.

Следующий день Маша провела в тревожном ожидании. В своем отце она была уверена, но что-то, таившееся под Мартиными словами, не позволяло выбросить из головы сумасшедший ночной разговор. Днем, ведя экскурсию по Эрмитажу, она сохраняла спокойствие, однако часам к семи, когда с минуты на минуту отец должен был вернуться, Маша попросила гостью побыть в Панькиной комнате: "Ты подожди там. Я сама встречу и поговорю". Марта скрылась безропотно.

Отец вернулся усталый. Воскресные электрички всегда переполнены, пришлось всю дорогу стоять. Снимая пиджак, он жаловался привычно. "Как наши?" - Маша спросила, оттягивая время. Забыв про усталость, он заговорил о Татке. Ее дачные истории были неисчерпаемыми. "У нас гостья", - решившись, Маша прервала. "Кто?" - отец вскинулся удивленно. Подбирая слова, Маша рассказывала по порядку. Он слушал, она глядела внимательно. Отца Маша знала отлично: тревога коснулась его единственный раз, когда, словно бы мельком, Маша упомянула о том, что Марта - из ссыльных. Он сдержался. Выслушав до конца, отец развел руками: "Конечно, пусть поживет. О чем тут говорить - у нее же здесь никого... И где же она?" - он оглянулся.

По утрам отец вставал первым. Двигался на цыпочках, стараясь не разбудить. В половине девятого он уходил на работу. Маша поднималась следом. Чайник заводил свою вечную песню. Она стучалась в дверь деликатно. Марта появлялась немедленно, словно стояла за дверью, дожидаясь стука. В первый день Маша не обратила внимания, во второй - удивилась. Утром третьего дня она постучала и заглянула нарочно: Марта, совсем одетая, сидела за Панькиным столом. "Что же ты! Оделась, а не выходишь?" Марта прошла в ванную, не подняв головы.

В четверг сходили в Казанский. Средневековые пытки, представленные в экспозиции, произвели на Марту скверное впечатление. На улице она попросила посидеть. Они устроились в сквере у фонтана, и в солнечном свете Мартино лицо показалось болезненно бледным. "Пустяки, голова закружилась", - Марта ответила на заботливый взгляд. "Да вранье это все, - Маша попытала успокоить, - понаделали кукол из папье-маше и пугают людей. Слушай, - она нашла выход, - давай, я покажу тебе мой институт, тут рядом".

По набережной дошли до студенческого входа. Зайти внутрь Марта наотрез отказалась: "Ой, что ты! Там профессора, преподаватели..." Подумав, Маша не стала уговаривать. Попадись кто-нибудь из своих, придется давать объяснения. Врать не хотелось, говорить правду - тем более. По переулку они обошли здание и полюбовались парадной колоннадой. "Финансово-экономический институт", - шевеля губами, Марта прочла надпись на мраморной доске.

Вечером, когда Маша накрывала к общему чаю, гостья появлялась и садилась на краешек стула. Пытаясь поддержать разговор, отец интересовался: где были, что видели? На вопросы Марта отвечала односложно. Допив чай, она уходила к себе. Отец пожимал плечами: от вечера к вечеру его радушие иссякало. "Не понимаю, вроде бы хорошая девочка, скромная... Но больно уж..." - он подбирал слово. "Нелюдимая?" - Маша подсказала. "Не знаю, как сказать... Молчит, как призрак". - "Представь, вообразила, что перед тобой виновата". Отец глядел ошарашенно. "Ну, она - немка, а ты - еврей". Маша улыбнулась, ожидая ответной улыбки. "Понятно", - он кивнул совершенно серьезно. "Что - понятно? Бред какой-то. При чем здесь Марта?" - Маша всплеснула руками. "Бред, - он соглашался покорно, - но, знаешь, если бы евреи положили столько немцев, я бы тоже, пожалуй, как она..."