Преступница

Звонок был коротким и громким. Маша поднялась и накинула халат. Это мог быть только отец - вернулся с дороги. Ни о чем дурном она не подумала. Шлепая босыми ногами, Маша добралась до входной двери и щелкнула замком.

На пороге стояла девушка. С первого взгляда Маша поняла - из приезжих. Рука, красневшая от напряжения, сжимала ручку допотопного чемодана. Маша узнала: такой же лежал на антресолях. Сколько раз мама грозилась выкинуть, но отец стоял насмерть. Чемодан из чертовой кожи был его реликвией: кажется, именно с ним он явился из Мозыря.

"Здравствуйте, меня зовут Марта", - девушка поставила чемодан и поправила белый платочек, обеими руками, по-деревенски. Маша запахнулась покрепче. "Я понимаю, вы вправе не поверить, конечно - столько лет... Но я обещала бабушке. Понимаете, мы - из немцев". Последнее слово, поставленное в такую форму, словно речь шла о материале, из которого она сделана, девушка произнесла чуть слышно. "Из чего?" - Маша не поняла со сна. Девушка оглянулась и, шагнув вперед, сказала: "Немцы", - громче и доверительнее.

"Мы - это кто?" - Маша бросила взгляд на площадку, словно там, за спиной приезжей, ожидала увидеть остальных. "Я, - девушка призналась обреченно, как будто брала ответственность на себя. - Моя фамилия Рейтц, Марта Рейтц, хотите, покажу паспорт". Парень с верхнего этажа пробежал вниз, кивнув Маше. Она ответила машинально. Приезжая поздоровалась вежливо.

"Как вы сказали? Рейтц?" Девушка подняла руку и вывела первую букву. В Машиных зрачках буква отразилась зеркально, словно девушка, сделанная из немцев, писала слева направо. Русская Р, дрожавшая в воздухе, выпростала немецкую ножку, и в тот же миг, обмирая, Маша наконец поняла: эту девушку немцы послали вперед, чтобы забрать квартиру. Первым порывом было - захлопнуть. Суетливые мысли о капо, предоставившей по закону, забегали, не находя выхода. Они пищали, тыкаясь во все углы. Девушка различила ужас: "Вы не бойтесь, я ничего не нарушаю, вышел закон, теперь нам разрешили..." - "Деньги... Нужны деньги... договориться... нет..." Мысли пискнули, умирая. Маша кивнула и сделала шаг назад.

Девушка озиралась. Взгляд, обращенный к стенам, был тихим и светлым. "Знаете, я так и представляла", - она улыбнулась застенчиво. Бросив гостью в родительской комнате, Маша скользнула к себе. Натягивая брюки, она собиралась с мыслями. Первый ужас прошел. С чайником в руках Маша направилась решительным шагом. Девушка сидела смиренно. Чертов чемоданчик жался к ее ногам. "Вы с поезда?" Приезжая закивала согласно. "Вот, чай..." - Маша стукнула чашками. "Ой! - Марта всполошилась. - Я вам меду привезла! Вкусный! У нас своя пасека". Отщелкнув крышку, она вынула янтарную баночку. "Кому это - нам?" - Маша переспросила высокомерно. "Ну, вам, вашим родителям, кто живет..."

"Откуда вы про нас знаете?" - Машина рука, подносившая чашку, дрогнула. Чай плеснул на блюдце. Помедлив, она подала так. Немецкий мед стоял на столе. Маша не прикасалась. "Вообще-то, конечно, мы не были уверены. Дом могли разбомбить... Потом по телевизору - передача, про этого композитора, я фамилию забыла... Бабушка вдруг увидела, говорит - дом, наш, целый, и заплакала. Давно, я только кончила школу, а потом стала работать в конторе, деньги откладывала. Бабушка говорит, поезжай, раз дом стоит, кто-то должен жить. И адрес, и номер квартиры... Сказала, может быть, хорошие люди... - голос испуганно дрогнул. Торопливо исправляясь, Марта сказала: - Хорошие! Так и оказалось". Глотнув, она опустила беззвучно. Чашка, стоявшая на блюдце, плавала в пролитом чае.

"И что дальше?" - тревога отпускала сердце. Девушка, сидевшая напротив, не походила на захватчицу. "Ой! - Марта неожиданно покраснела. - Вы простите меня, я совсем растерялась, вы не спрашиваете, а я... Мы же жили тут. До войны. Ну, конечно, не я, я уже в ссылке, в Казахстане... Бабушка, дедушка, мама, сестра старшая..." Румянец, заливший щеки, добрался до рук. Руки вспыхнули, и, стесняясь, Марта стянула платок и обтерла лицо. На белом остался след.

На вид ей было лет двадцать. "Ты какого года?" - "Пятьдесят третьего, в августе, у меня паспорт..." - снова гостья заволновалась и потянулась к чемодану. "Да хватит тебе! Что я - жилконтора? - Маша взяла блюдце и выплеснула пролитый чай. - Если в августе, почему не Августа? Тоже немецкое имя". - "Не знаю... Это бабушка..." - Марта моргнула недоуменно. "Зато я знаю: потому что - март. Март пятьдесят третьего. Твою маму как зовут?" - "Рената, Рената Рейтц". - "Все правильно, - Маша кивнула. - Так".

"У меня обратный билет, на седьмое, это - на всякий случай, вдруг удастся - гостиницу. Нет - тогда поменяю". - Марта говорила торопливо и покорно. Сдохшие крысиные мысли гнили по углам. От них несло стыдом и позором. "Какая гостиница! Жить будешь здесь. Места много - мы с папой вдвоем, мама с сестрой - на даче". - "Что ты! - Марта всполошилась. - Бабушка сказала, если есть паспорт, в гостиницу - можно..." - "Угу, прямо в Асторию, здесь рядом. Выйдешь и налево - через дорогу. А уж как они обрадуются!" Марта не улыбнулась: "А родители твои... Если узнают?" - "Что узнают?" - "Ну, это. Что я - из немцев". Тревога шевельнулась в сердце. Мама, ненавидевшая немецкую речь... "А что - это болезнь, заразная?" - Маша возразила сердито. Марта опустила голову.

Чемодан водворился в Панькину комнату, гостья ушла в ванную - умыться с дороги. "Ты мойся, я - в магазин", - Маша крикнула через дверь. Отец оставил длинный список. По дороге к молочному, завернув в овощной и в булочную, она успела продумать. Маме сообщать не стоит. Семь дней - не на всю жизнь. Можно признаться и после. Отца Маша не опасалась. В любом случае - на улицу не выставит. Полные сетки оттягивали руки. Поднимаясь по лестнице, она дышала тяжело.

Марта сидела на кухне, пригорюнившись. Накрученное полотенце высилось махровым тюрбаном. Подхватив сетки, Маша водрузила на стол. "Спасибо тебе. Бабушка всегда говорила, русские люди - добрые..." - Марта подняла глаза. Маше показалось - заплачет. "Куда уж добрее! - она перевела дыхание. - Эти добрые вас и сослали". - "Что ты! - Марта взмахнула руками. - Если бы зависело от людей, они никогда... Мама говорила, читай Толстого: вот настоящие русские люди..." Придерживая тюрбан, она сыпала классическими примерами. Маша не перебивала. Горячий монолог, за который - в других устах - она не дала бы и гроша, наполнял ее сердце необъяснимой радостью. Как свидетель защиты эта девушка заслуживала доверия: родившаяся в ссылке, она должна была ненавидеть.

Семь дней - не срок. Посмотреть самое важное, то, что входит в экскурсионные программы. В чемодане из чертовой кожи обнаружился старый путеводитель. Маша полистала из любопытства: послевоенный. "А вы дома на каком языке говорите?" - она поинтересовалась осторожно. Вопрос вызвал замешательство. Прежде чем ответить, Марта колебалась. Правдивость одержала верх: "Мама с бабушкой иногда по-немецки, но мы с сестрой - всегда по-русски, - она опустила глаза. - Нет, конечно, я немецкий понимаю, бабушка заставляла разговаривать, но знаешь, - Марта перешла на доверительный шепот, - заставлять-то заставляла, но предупреждала, чтобы я не проговорилась..." - "О чем?" - "Что она учит меня немецкому". - "А разве нельзя?" Марта снова не ответила. Маша вспомнила: литовский волчонок. Бабушка, не смевшая плакать о родине, учила его украдкой. Она подумала: все сосланные бабушки учат внуков говорить не по-русски.

Марта склонилась над чемоданом. На свет явилась открытка с Медным всадником. "Мне хотелось бы - этот памятник, - Марта глядела с надеждой, - мама сохранила. Они с папой назначали свидания... Это недалеко?" - "Близко, - Маша подтвердила коротко. Что-то перехватывало горло, мешало говорить. - Если хочешь, можно прямо сейчас". Марта вскочила с готовностью.

"Знаешь что... - перспектива близкой прогулки заставила оглядеть гостью другими глазами. - У тебя есть что-нибудь еще - из одежды?" Марта одернула сатиновую юбку: "Кофта, вязаная, если будет холодно..." - "Кофту не надо... Ладно, высуши голову и... не надо платок".