Страница 32 из 56
Я заметил лишь одну неточность.
– Кажется, левая рука вывихнута.
Смерть вправил ее на место.
– Великолепная работа, – сказал он, преклонив колена у лоскутного трупа. – А теперь последний штрих.
И вытащил из санитарной сумки последний сюрприз: бирюзовые гавайские шорты, красные танкетки с белыми шнурками и черную футболку с рекламой «ВЫСОКОКАЧЕСТВЕННЫЕ ГРОБЫ СО СКИДКОЙ» и номером телефона на спине. Я помог ему одеть труп и устало присел на траву. Сшивание тела, по крайней мере, избавило меня от тошноты.
Но это было еще не все: Смерть приник губами к оскаленному рту трупа и вдохнул в него. Грудная клетка надулась, как воздушный шар, веревки и ленты натянулись до предела. Смерть дохнул в него еще раз, и бородач втянул воздух. Когда Смерть отстранился, грудь трупа поднималась и опускалась уже вполне естественно.
– Поднимайся.
Труп и ухом не повел.
– Ну же, вставай.
На этот раз он послушался, неуклюже сел, затем поднялся на ноги, шатаясь, будто пьяный. Смерть коснулся пальцами его лица и поднял ему веки. Труп безучастно посмотрел на нас, не проявив никакого интереса к окружающему. Он не спросил, что за шум доносится с ярмарочной площади. Он не спросил, почему он на кладбище. Он не узнал свое изувеченное тело. Смерть его была холодна и бесчувственна, словно машина изучила, из чего он состоит, а после выплюнула. Мне стало его жаль, и я ободряюще похлопал его по руке.
– Как мы приведем его в Агентство? – спросил я у Смерти. – Ведь сам он не способен идти.
– Не волнуйся, – ответил он. – Я как раз собираюсь предаться одной из двух своих слабостей.
Смерть поправил свой запачканный кровью костюм, повернулся к трупу и взял его за руку.
– Позвольте пригласить вас на танец.
– Танец – это чего? – тупо произнес труп.
Правило 1. Танец исполняется только в паре. Одним из партнеров в идеале должен быть Смерть, но эту роль может исполнить любой из Всадников Апокалипсиса. Другим партнером должен быть труп, предпочтение отдается свежеумершим.
Правило 2. К рекомендуемым для исполнения танцам относятся: гальярд, менуэт, вальс и квикстеп. Ча-ча-ча, ламбада и фокстрот запрещены.
Правило 3. По настроению партнеры выбирают один из рекомендуемых танцев, перечисленных в правиле 2, и совершают ряд танцевальных движений.
Правило 4. Музыкальное сопровождение разрешается, но не является обязательным.
Правило 5. Танец считается завершенным, если пара достигает конечного пункта следования, или один из партнеров теряет силы, или имеет место несчастный случай.
Смерть взял нашего клиента под руки и принялся напевать знакомый мотив – «Щека к щеке», версия Билли Холлидей. Он даже пропел пару фраз, вальсируя к выходу с поляны, в том же темпе свернул на гравиевую дорожку и выпорхнул за ворота кладбища. Он двигался очень грациозно, чего прежде я за ним не замечал, и непринужденно огибал каждого, кто стоял на пути. Рядом с ним труп имел бледный вид, часто спотыкался и наступал на ноги партнера, невпопад вскидывал пристегнутые руки или попросту сбивался с ритма. Но с его стороны усилий и не требовалось, поскольку вел Смерть.
Они вместе протискивались через самые узкие проходы, скользили между людьми и машинами так, словно не замечали их. Они кружились, вертелись, выгибались и подпрыгивали – труп с каменным выражением, его спутник – с улыбкой конкурсанта. Я едва за ними поспевал, и когда они остановились в ста ярдах от Агентства, догнал их только через несколько минут.
– Он разваливается, – пояснил Смерть. Он подергал бородача за кисти и ноги в тех местах, где лента отстала. Конечности держались буквально на ниточках.
– Танец – это чего? – снова пробубнил труп.
Смерть его проигнорировал.
– Кажется, он уже свое оттанцевал. Помоги мне его дотащить.
Я поддерживал клиента под левую руку, Смерть – под правую. Труп извивался и дергался, бормотал и вскрикивал, но вдвоем нам удалось довести его до входа в Агентство. Мы усадили бородача на тротуар, после чего Смерть сбежал вниз по лестнице, открыл подвал и выскочил наверх. Он даже не вспотел.
– Дальше я сам.
Прислонившись к стене, я наблюдал, как он взвалил труп на плечи и понес в подвал. Труп было запричитал, но, оказавшись в спасительной темноте, затих. Когда Смерть вернулся, я поинтересовался, где он оставил тело.
– В кладовке, – ответил Смерть.
Пламя одинокой свечи
Все три года нашего с Эми романа я ощущал себя живым, как никогда до или после. И если я говорил ей, что люблю ее, это означало многое.
Вот что это означало.
Мне не безразлично, есть ты на этом свете или тебя нет. Мне интересно все, чем ты занимаешься. Я верю, что ты не сделаешь мне больно. Меня тянет к тебе телом, душой, духом, мыслями и чувствами. Мне приятно знакомить тебя с теми, кто мне дорог. Если ты заболеешь, я буду о тебе неустанно заботиться и ухаживать. Я буду с тобой спорить, потому что ценю твое мнение. Ты мне дороже всех вещей, растений, животных и людей. Я не буду ничего от тебя требовать или ставить условия (разве что в пределах разумного). Я пожертвую жизнью ради тебя, хочешь ты этого или нет.
И я не жду взаимности.
Поначалу.
Впервые я признался ей в любви за месяц до того, как мы решили жить вместе. Стояла весна, мы прятались от ливня у реки под кустом бузины. И я не выдержал. Все вокруг было романтичным – плеск капель по воде, струи дождя по листве деревьев. Я взглянул на нее и подумал:
Она – темная комната, в которой вечно горит одинокая свеча. Ее пламя манит, как свет звезды, неизменной, прекрасной и удивительной, но такой холодной и далекой. Она – вихрь в моей голове, неподвижный его центр ждет, пока я найду ее. Она – глубокое темное море, дна которого мне никогда не достать. Но она, словно птица, пропоет себя для меня, и я буду ее слушать.
И я произнес слова, естественные, как само дыхание:
– Я тебя люблю.
Но со временем все тускнеет, ничто не остается прежним.
За семь лет до моей смерти мы с Эми сидели у окна кафе «Иерихон» и отогревались после долгой прогулки по зимнему лугу. Мы вместе уже тридцать пять месяцев. Но мы не смотрим друг на друга, предпочитая прятать взгляды в скользкую серую жижу из снега и воды, которой покрыта улица.
– Это все не то, – повторяет она. – Уже все не так.
Я кивнул:
– Уже давно все не так.
– Ну и что теперь?
– Почему ты не можешь принять меня таким, какой я есть?
– Не издевайся, – резко обрывает она. – Хотя в этом все и дело. Понимаешь, ты не нужен мне такой, какой ты есть. И не был нужен все эти три года.
– А чего ты хочешь? – спрашиваю я.
Я смотрю на ее лицо, обрамленное длинными черными волосами, – на нем блуждает легкая загадочная улыбка. Я одновременно понимаю, что буду любить ее всегда и что наши отношения исчерпали себя.
Почему я это рассказываю?
Потому что труп никого не любит. Он не способен любить. А если все же попытается, то тщетно – он не знает азбуки любви и не понимает ее знаков. Он лишь может выразить самого себя, в надежде, что собеседники его воспримут.
И потому что любовь – это часть той жизни, которой мне так не хватает. Жизни, бесконечно более реальной, чем все, что я испытал потом.