Страница 19 из 117
— Граната! — прокричал кто-то из наших.
Да, это была граната, однако укрыться было негде. Раздался еще один взрыв, в результате которого был серьезно ранен еще один боец нашего отряда.
Роттенфюрер Хайзер окаменел от ужаса. Тупо глазея на раненых товарищей, он молчал, хотя в эту минуту следовало отдавать приказы. И я не знал, как быть. Нас оставалось всего трое боеспособных солдат, и засевший в доме враг в одну минуту перебьет нас, как зайцев. Взяв роттенфюрера Хайзера за локоть, я заглянул ему в глаза и сказал:
— Надо уходить.
Он смотрел словно сквозь меня. Наш боец лежал ничком на земле, прикрыв руками голову. Знай враг, сколько нас осталось, он бы точно перестрелял бы нас. «Как поросят в свинарнике», по меткому выражению герра генерала.
Не знаю, сколько я тогда раздумывал и прикидывал, но все же усмотрел возможность крепко насолить противнику — если верно рассчитать бросок, можно было швырнуть в дверной проем гранату.
— Бегом отсюда! — скомандовал я остальным, отстегивая с пояса ручную гранату.
Сняв чеку, я бросил ее. Мой бросок оказался точнее некуда — она попала внутрь здания, и я ждал, когда французы бросятся прочь из дома. Но они не бросились. Раздался взрыв, из окон и дверей вырвался шквал пыли и обломков, а потом кто-то громко выругался по-французски. Мы с роттенфюрером Хайзером, будто сговорившись, схватили оружие и открыли огонь по окнам и двери дома.
Опустошив магазины, мы переглянулись, и роттенфюрер Хайзер глазами показал на стоявшие у стены дома доски, а чуть выше окошко со стоявшим на подоконнике цветочным ящиком.
— Давай-ка туда, — велел роттенфюрер Хайзер. — Заберись через него в дом.
— Я? — спросил я.
— Да, ты. Таков приказ, рядовой.
Его приказ диктовался отнюдь не трусостью. К тому же герр генерал не уставал повторять, что в бою командир имеет право отдать любой приказ. Ведь роттенфюрер Хайзер — командир. Если он погибнет, мы обезглавлены — никто из нас не будет знать, что делать. Не хочу сказать, что мне этот приказ пришелся по душе, нет, у меня просто не было выхода. Я должен был исполнить то, что мне приказали. В конце концов, на то он и командир, чтобы отдавать приказы.
Перебросив через плечо ремень МР-38, я стал взбираться по доскам. И снова почувствовал себя удобной мишенью. Противник просто не мог не заметить меня. И если заметил и до сих пор не открыл по мне огонь, то только потому, что так и не смог сообразить — нормальный этот чертов немец или нет. Он же прямо под пули лезет!
Я был безмерно счастлив, когда, перевалившись через цветочный ящик, я оказался в элегантной спальне, явно женской. Я обратил внимание на аккуратно застеленную кровать, на изящную мебель, на семейные фото, выстроившиеся рядком на прикроватной тумбочке. Живот неприятно занемел, так происходило всегда, когда я без ведома хозяина оказывался на территории его собственности. Я невольно дотронулся до вышитой подушки, будто это прикосновение приближало меня к дому. Я ощутил нежный запах духов, и засевший в двух шагах от меня на первом этаже неприятель показался мне далеким-далеким. Эта уютная женская или девичья спальня вдруг стала для меня чем-то вроде островка безопасности в бушующем океане ужасов войны. Будто где-то здесь неподалеку чудесным образом могла оказаться моя мать, готовая утешить меня, прогнать мои страхи. Но, вспомнив о лежавших сейчас там внизу, в пыли своих товарищах, я понял, для чего я здесь.
Пробравшись в коридор, я убедился, что снова в бою. С улицы доносилась стрельба. Стреляли и изнутри дома. Примерно от середины коридора вниз шли ступеньки. Осторожно приблизившись к ним, я выглянул и увидел внизу троих французов. Сдвинув на затылок каски, они вглядывались в улицу. Что предпринять? Обзор был неважный — открой я сейчас огонь, сразу троих мне не уложить, это ясно. Уложи я даже двоих, третий, успев отскочить, начнет палить в меня. К тому же где гарантия, что их всего трое, а не больше?
Да, положеньице, подумал я. Отстегнув две гранаты, я вынул из каждой чеку и бросил их вниз. Один за другим прогремело два взрыва. И тишина — ни стрельбы, ни ругани, ни криков — ничего.
Несколько секунд спустя послышался голос роттенфюрера Хайзера:
— Эй, радист! Не стреляй — это я! В доме больше никого — ты его зачистил!
— Сейчас спущусь! — выкрикнул я в ответ. Спустившись вниз, я увидел роттенфюрера и второго
бойца. Убедившись, что это на самом деле я, оба опустили оружие.
— Неплохо ты потрудился!
Роттенфюрер Хайзер оценивающим взглядом обвел комнату, потом подошел к телам французов, собрал их оружие и гранаты.
— Что, больше никого? Только эти трое? — спросил я.
— Только они, — ответил роттенфюрер Хайзер.
— А наши? — спросил я.
— Штауффер и Герихт — убиты, — ответил Хайзер.
До самой смерти мне не забыть эти две фамилии.
Причем сказано это было совершенно будничным тоном. Вероятно, гибель брата свела на нет все прочие эмоции. Впрочем, не знаю.
И тут второй наш боец от души рассмеялся.
— Нет, радист, ты и вправду потрудился на славу. Ты только погляди!
Я поглядел. И ничего славного не увидел. Впервые в жизни я совершил убийство. Ведь этих троих французов с того света уже не вернуть. И все из-за меня. По моей милости они лежали здесь окровавленные и изувеченные. Молодые ребята, почти мои ровесники. И сражались против нас, потому что именно мы напали на них, а не наоборот. И вот 17-летний немец, тайком пробравшийся в бельгийский дом, враз покончил с ними. «Потрудился на славу»! Какое там! И при всем при том я не испытывал ни раскаяния, ни гордости за содеянное.
Глава 5. Смерть, кровь и награды
Роттенфюрер Хайзер выразил желание отыскать во Франкошане остальных своих товарищей — втроем обходить дома слишком накладно. Оставлять лежать на улице тела погибших — Штауффера и Герихта — не по-солдатски, а забирать их боеприпасы и провиант — преступление. Рядовой Понгратц встряхнул пробитую фляжку Герихта — внутри побрякивали осколки.
Примерно через два квартала по мостовой перед нами вдруг хлестнула пулеметная очередь. Роттенфюрер Хайзер бросился вправо, я за ним. Рядовой Понгратц укрылся на противоположной стороне улицы. Фасад одного из многоквартирных домов впереди выходил и на запад, и на восток, а на перекрестке расположилось здание отеля. Хайзер винтовкой показал на окна и балконы. Я же оглядывал улицу, пытаясь засечь вспышки выстрелов.
— Верхние этажи, — сказал Хайзер. — Посмотри туда — пули бьют под углом.
— Четвертый этаж и четвертый, если считать с запада, балкон! — крикнул рядовой Понгратц.
Мы стали присматриваться, но не сразу различили контуры пулемета и две головы в касках. Рядовой Понгратц стал прицеливаться, но тут же, выронив винтовку, схватился за грудь и упал на колени. Сквозь пальцы сочилась кровь. Секунду-две он стоял на коленях, хватая ртом воздух, а потом ничком упал; конвульсивно дернувшись пару раз, он затих.
Я проклинал себя, что не прихватил рацию. Но где там — мне ведь приказали оставить ее, я ведь шел сражаться простым пехотинцем, а не радистом. Будь она при мне, я тут же бы вызвал подкрепление: танкистов или полугусеничные вездеходы. Или бронемашину спецназначения. Или люфтваффе в полном составе.
Роттенфюрер Хайзер стал наводить винтовку на балкон, но пулеметная очередь заставила его вжаться в стену. Мы укрывались за бетонным контрфорсом, разделявшим оба здания. Высотой она была не более полуметра, так что мы едва помещались за ней вдвоем. Из-за того, что стреляли сверху, мы не могли покинуть наше убежище. Попытаться отойти означало превратить себя в живую мишень. К тому же мы никак не могли определить местонахождение снайпера, пуля которого сразила Понгратца.
Мы знали, что он засел где-то впереди и чуть правее нас и пока что мы для него недосягаемы. А пулеметный расчет на балконе прекрасно знал, где мы, и единственной нашей защитой оставалась эта самая бетонная опора. Но не могли же мы дотемна оставаться за ней.