Страница 14 из 17
– Понял?
– Понял. – В промёрзшем помещении хлопками включились лампы. – Это чё за…?
Максим остановился – перед ним стоял странный уродец о четырёх колёсах.
– Знакомься! Номер первый!
Кошечкин хлопнул перчаткой по крашеному белой краской металлу кузова. Кузов прогнулся и с жестяным звуком встал на место.
– Нормальный аппарат. Фуйня называется.
– А?
– Грузовичок однотонка. Китайский. Фуй Муй… как-то… не помню если честно. Здесь на АЗТМе договорились, загнали им партию – вот они и изгаляются.
– А это чего?
За двухместной кабинкой, занимая без малого треть куцего кузова, стоял грубо сваренный, грубо отшлифованный и грубо покрашенный параллелепипед. Воняла эта конструкция чем-то неуловимо знакомым. Из далёкого детства.
– Движок это. На дровах работает.
– На дровах?! – Авоська выпала из руки. – Как я на ЭТОМ ездить буду?
– Да не грузись ты. Туда тебе только тронуться, а дальше не твои заботы. Обратно на велосипеде. – Кошечкин показал на притороченный к заднему бамперу складной велосипед.
– Тоже китайский?
Иван вздохнул.
– Ну канешна. Десять таких уродцев тебя ждут. Сначала их попробуем, потом десять электромобилей отправим. Пусть ребята сами решают, что для них лучше.
Как потом выяснил Максим, в остаток кузова влезало килограмм девятьсот. При этом сама машинка садилась так низко, что колёса регулярно шоркали об арку. Но делать было нечего. Максим спокойно уселся в крошечную кабинку. С мрачным удовольствием подумал о том, что немаленькие мужики на той стороне быстро раскурочат эту конуру и завёл двигатель.
В уши привычно влипли наушники. Макс замер. Потом посмотрел на себя в зеркало.
'Это не я. Я был на Витаре. Была тёплая осень и я пел. Потому что – любил'
Рука сама вывернула ключ из замка зажигания.
– А сейчас я никого не люблю. И песен я тоже… не пою. Кошечкин, ну его нахрен это пиво. Принеси водки.
Дубровка
Март 14 г.
– Слышишь, как она кричит? – Володя был мрачнее тучи. Он метался между окном и дверью, горя желанием выскочить на улицу и заткнуть эту безумную бабу. За забором виднелись головы дежурной охраны, которые, впрочем, особого рвения в службе не показывали.
– Сволочь, ненавижу! За что? – Женщина повалилась на грязный истоптанный снег, скрывшись с глаз обитателей дома за забором. Оба охранника тоже исчезли, но потом появились, унося убитую горем мать к своей сторожке. Слышимость сразу резко упала. Сквозь глухие рыдания ещё можно было разобрать 'кровиночка', 'убийца' и 'будьте вы все прокляты'. Максим, которому адресовалась вся ругань, только вздрагивал и невидящим взором сверлил самодельную столешницу.
– Максим, – Звонкий голос Елены развеял чёрную вату проклятий. Все посмотрели на хозяйку хутора. – Максим, ты ни в чём не виноват! Даже не вздумай себя корить!
Укасов поднял бледное лицо.
– Я ведь ей тогда пообещал. Перед самой первой переброской. Помните те бумажки? Рецепты. Я же ей пообещал.
Сашка тихонько выматерился.
– Вот уж точно сказано – от любви до ненависти…
В комнате повисла тяжёлая вязкая тишина. Всё взрослое население Дубровки молча сидело, не зная что сказать и лишь когда через пару минут со двора донёсся заливистый собачий лай, звонкие детские крики и смех, все облегчённо выдохнули.
– Знаешь, Макс, – Славка задумчиво изучал свои ногти, – а ведь эти, которые там грузы собирают, совсем не дураки.
– В смысле?
– Они правильно делают, что не отправляют сюда товары по заявкам.
Все недоумённо уставились на бывшего экономиста. Тот раздражённо поморщился.
– Мужики, не тупите! К нам… да, Макс! К нам всем сейчас относятся плохо, потому что ты им не даёшь того, чего они просят.
– Требуют.
– Ну требуют. А представьте себе, что будет, когда ты у них заберёшь всё. Их кусок хлеба.
– Как это? Я же им…
– Ты сюда что эти два месяца таскал? Кроме солярки.
Максим пожал плечами.
– Да я, если честно и не интересовался. Шесть грузовичков, десяток электрофургончиков, а что там внутри…
– А внутри были кабели, трансформаторы, лампы и прочая хрень которую мы здесь делать пока не можем. Ты понял? Объясню на простом примере – Серёга-бригадир, который нам дома ставил. Знаете, с чего его семья живёт?
Мужики посмотрели на Бахмутова с жалостью, словно на умалишённого.
– Он дома строит.
– Ага. Я с ним разговаривал недавно. У него жена и две дочери носки вяжут. Причём не тёплые из шерсти, а из льняных ниток – тонкие, летние. И колготки детские да женские. Вкалывают – будь здоров и денег больше него втрое выручают. Соображаете? И тут ты, такой красивый…
Макс хрюкнул.
… привозишь баул с китайскими носками. Хлопок. А. Нет. Колготки польские. 'От Парижа до Находки'… и всё. Их труд никому не нужен. Да Серёга после такого 'подарочка' не то что дома нам достраивать не будет. Он собственноручно тут нам всё спалит!
Монолог Славки впечатлил. Об этой стороне челночного бизнеса Максим как-то не задумывался. Получалось что если, к примеру, привезти дешёвых турецких кожаных курток. Хорошего качества и отличной выделки, то…
'Ой, ё!'
– Слав, а сколько здесь, например, кожевенных мастерских?
– Я три знаю. В Заозёрном, в Андреевке и на хуторе на севере ещё есть. А что?
– Ничего. А, например, из кожи здесь что-нибудь шьют?
Саня похлопал его по плечу.
– Я всё понял. И ты, вижу, тоже. Шьют здесь очччччень многие. И дублёнки тебе сюда возить не стоит.
– Я про куртки подумал.
– Да какая разница!
Славка посмотрел на Максима, на Александра и довольно подмигнул.
– Знаете, парни. Есть тема…
Поняв, что никаких ништяков с Ходока поиметь не получится, поселенцы довольно быстро к нему потеряли интерес, лишь три десятка человек продолжали, как на работу приезжать в Дубровку в надежде получить заветные лекарства. Более того, получив назад свои письма и заявление Макса о том, что связи нет и не будет, общественное мнение резко качнулось в другую сторону. Обожание сменилось глухой, затаённой злобой. Все прелести которой ощущал на себе не только Ходок, но и все остальные жители хутора. Даже присланная охрана поглядывала волками, заставляя мужчин быть постоянно при оружии.
И никому не было интересно, что начавшаяся массовая электрификация Заозёрного – целиком заслуга Максима, сделавшего за два месяца пятнадцать перебросок. Центр посёлка был уже весь опутан проводами. В окнах домов горели яркие лампочки, а возле Управы и торгового центра даже были установлены уличные фонари. Народ воспринимал это как само собой разумеющееся и наседал на Шевцова, требуя ускорить работы по освещению и оказать влияние на Ходока.
– Нам в музыкальный класс нужно пианино! Я писал ему заявку ещё зимой, на Новый год! Вы поймите, Пал Палыч, это же не рояль, а всего навсего…
– Я ему песка отсыпал почти сто пятьдесят грамм – ружьё заказал. А он… нет, песок, конечно, они вернули, но что ему – тяжело было ружьё купить?
И таких посетителей было каждый день не меньше десятка. Это было похоже на массовое помешательство.
'Мда. Хуже нет разочарованного человека'
Пал Палыч вздохнул и потянулся к телефону спецсвязи.
– Сергей Михайлович, Шевцов беспокоит. Надо бы встретиться – поговорить.
Заозёрный
Апрель 14 г.
– Ты всё поняла?
Кузьмин испытующе смотрел на женщину.
– Это просто надо сделать. Марина, ты отлично здесь поработала, но…
– Погоди, Михалыч. – Шевцов выбрался из своего кресла и принялся расхаживать по кабинету. Простреленная нога еще побаливала, но глава посёлка старался обращать на это поменьше внимания.
– Думай что хочешь, Егорова. Ты отлично пропиарила Ходока. Твои статьи в многотиражке доброе дело сделали. Чего уж тут – то, что народ, так сказать, гнев на милость сменил это твоя заслуга. Но тут другая беда вылезла – Максим.
Женщина перестала раздувать в гневе ноздри и недоумённо уставилась на Шевцова.