Страница 80 из 97
— У нас тут неподалеку дача, — сообщил он. — Мы вас приглашаем — на шашлыки, ну и такое прочее. — Сразу же добавил, предупреждающе выставив ладонь с твердыми пальцами. — Не подумайте только, мы там не какие-нибудь прилипалы. Я лично гарантирую вашу неприкосновенность.
Он карикатурно, как борец в цирке, поднял и напряг руки. Под натянутой тканью костюма вздулись шарообразные бицепсы.
— Правда, поехали, — сказал мужчина, с которым она ударилась.
Это предложение Лариса вежливо отклонила.
Зато пришлось, и здесь отказываться было уже неловко, попробовать злополучное печенье из лопнувшего пакета — запить его морсом, который предложил человек-ящерица. Причем, он клятвенно заверил её, что этот морс не абы там что-нибудь, а исключительно натуральный. Можете не беспокоиться, никакой нынешней химии. Старинный рецепт, от прадеда, я его каждый год готовлю. Налил стаканчик и поднес его, пристроив на раскрытой ладони. Клюквенная жидкость плеснулась, когда электричка начала притормаживать.
Человек-ящерица быстро сжал пальцы.
— Спасибо, — растроганно поблагодарила Лариса.
Вот как состоялось это знакомство. Между прочим, Лариса уже тогда почувствовала, что электричка им как-то не очень подходит. И не то, чтобы они производили впечатление людей состоятельных, — нет, рубашки, джинсы, кроссовки, на первый взгляд, были самые обыкновенные; у того, кто в спортивном костюме, — стандартная наплечная сумка, в сумке — термос, пластмассовые стаканчики, бутерброды, надо сказать, не слишком затейливые. Если не присматриваться специально, эта четверка ничем не выделялась среди остальных пассажиров. И вместе с тем ощущалось, что все-таки они не из этого антуража: и рубашки какие-то очень ладные, сидящие удивительно по фигуре, не в любом магазине такие рубашки отыщешь, и джинсы — неброские пусть, но тоже явно не из дешевых, и кроссовки — вглядишься и ясно, что стоят совсем недешево. Не на электричке им пристало бы ездить, а на собственных тачках, причем даже не на «жигулях», а на чем-нибудь этаком, из иностранных моделей. Лариса в данном вопросе совершенно не разбиралась. Ну там — «ауди», например, «пежо» или что-нибудь в этом же роде.
Кстати, несколько позже выяснилось, что машины у них все-таки есть. Причем, именно не «жигули», а как Лариса и думала, — «ауди», «пежо» и «ромеро». А у девушки с пружинистыми волосами — легкая «лама» выпуска всего лишь прошлого года. И такие же, как одежда, — неброские, элегантные, спокойных блеклых расцветок. Дешевые также только на взгляд профанистого обывателя, но для тех, кто имеет понятие, свидетельствующие и о цене, и о вкусе.
Правда, собственными машинами они почти не пользовались. Разве только, когда через пару недель съездили в Старый Сегеж. Собственно тогда Лариса и смогла лицезреть их средства передвижения. А так и «ромеро», и «ауди», и «пежо» дремали в чистеньких гаражах. Ну — Марьяна, как звали девушку, раз в неделю смотается по каким-то делам. Какие у неё дела? Туда и обратно. Объясняла, что лично она машину терпеть не может. Машина, как средство передвижения, слишком связывает человека. Дело не в техосмотрах, ремонте или необходимости её заправлять, дело в том, что об этих и многих других вещах следует помнить. Сознание таким образом порабощено. Машина — одно из дурацких излишеств нашей цивилизации, где уже не столько человек использует технику, чтобы облегчить себе жизнь, сколько техника — человека, диктуя ему цепь связанных между собою поступков. В итоге — жуткое сцепление обстоятельств, которые тебя перемалывают. А человек — это прежде всего свобода от обстоятельств: от необходимости самому добывать себе пищу, от необходимости самому строить дом и заботиться о его содержании, от необходимости самому шить одежду и передавать знания детям. Главное же — от необходимости все время об этом помнить. Возрастание личной свободы есть признак культуры. Я хочу быть свободной и потому отвергаю искусственные потребности…
— Честно говоря, пока наблюдается противоположное, — сказала тогда Лариса. — С утра до вечера крутишься в колесе, ни одной свободной минуты. Сумасшествие какое-то, некогда о себе подумать.
— А уж это, моя дорогая, кто что выбирает. Можно выбрать беличье колесо, и в этом тоже есть свои преимущества: жизнь заполнена, по крайней мере не надо ни о чем думать. А можно рискнуть и сделать шаг в сторону, выбрать свободу, и лично я выбираю именно свободу от обстоятельств.
Она, вероятно, была права. В слове «свобода» присутствовал странный будоражащий привкус. Голова у Ларисы кружилась, как от бокала вина, и плывущее сердце ныло, словно перед опрометчивым шагом. Что-то такое, наверное, чувствуют наркоманы при виде дозы. Сейчас отбудешь в другую страну, где нет ни печали, ни неприятностей, к ярким цветам, к загадочным одуряющим ароматам, к людям, что просто живут, а не крутятся в безнадежности. До чего, вероятно, здорово ни от кого не зависеть.
Но все это действительно было позже. А пока пощипывал нёбо вкусный клюквенный морс, скорострельными вспышками било солнце в мелькающих разрывах деревьев, электричка, как будто во сне, проваливалась в сияющее пространство.
Мужчину, у которого так кстати лопнул пакет с печеньем, звали Георг.
— Георгий? — Ларисе показалась сперва, что она ослышалась.
Нет, не ослышалась, именно Георг, не следует путать. Георгий — это славяно-греческое произношение, ближе к церковному. Мы же — люди северные, близкие к Скандинавии. Георг — так будет правильнее во всех смыслах.
— В каких?
— В смысле нашей твердости и непреклонности.
Ну что ж, Георг так Георг. У остальных, между прочим, имена были нисколько не лучше. Ну, Марьяна — это все-таки ещё что-то привычное. А вот подсохшего, будто ящерица, с выпученными глазами звали Земекис. Земекис? Есть, кажется, такой режиссер? Благодаря телевизору, Лариса немного разбиралась в современной кинопродукции.
Мужчина, похожий на ящерицу, не возражая, кивнул:
— Правильно, но к тому Земекису, я, конечно, отношения не имею. Что есть имя — условность для обозначения индивида. «Голый звук», если пользоваться некоторыми философскими определениями. Имя, к сожалению, уже давно оторвано от человека. Первосущность утрачена, смысловая его начинка больше не считывается. Вас, извините, как звать, Лариса? Лариса в переводе с греческого означает «чайка». Извините, вы эту «чайкость» как-то в себе ощущаете?
Он слегка устрашающе, но одновременно с иронией выкатил на неё глаза желтоватого цвета. Сузились тугие зрачки. Лариса оторопела. После этого третье имя уже не выглядело удивительным. Тем более, что и Мурзик, как звали парня в спортивном костюме, глядя на нее, так умильно и простодушно расплылся в улыбке, так склонил голову и потерся о плечо твердым ухом, что мгновенно стало понятно: иначе, как Мурзиком его называть нельзя. Плутовская кошачья физиономия с толстыми, короткими усиками над верхней губой. Женщины, вероятно, от этих хищных усиков без ума. В общем, Мурзик и Мурзик. Если его самого устраивает, ради бога!
Лариса находила это даже забавным. Она вместе с подрагивающей электричкой проваливалась в луговые просторы. Жаркие взмахи теней распластывались по окнам, заворачивался в вагоне сквозняк, грохот колес перемалывал муторность, накопленную в Петербурге. Разве в такое утро можно чувствовать себя несчастной? И почему она вдруг решила, что у Земекиса глаза, как у ящерицы? Вовсе не как у ящерицы; наоборот — человеческие, теплые, согревающие. И Марьяна, похожая на креолку, просто великолепна. И проникновенная вежливость, с которой к ней обращался Георг, заставляла вспомнить, что она — все-таки женщина. Тридцать четыре года, знаете ли, ещё не возраст. Смешно он рассказывает о поездке в Варшаву? Смешно! Вот и смейся, и нечего думать ни о каких неприятностях.
— Значит, проводили до поезда? — весело переспросила она.
— Проводили. И весь караул на прощание откозырял…
Ей уже давно не было так легко. Хотелось то ли петь, то ли танцевать прямо в вагоне. Мурзик достал бутерброды, и она с удовольствием уплела сразу две штуки. Земекис, подождав, чтоб доела, показал смешной фокус на пальцах: видите теннисный шарик, сжимаю кулак, оп! — ладонь пустая. Марьяна рассказала подходящий к ситуации анекдот. Ползут три пьяных мужика по железнодорожным путям. Первый: Что-то ступеньки здесь чересчур крутые. Второй: А перила, наоборот, слишком низкие. Третий: Ничего, ребята, вон уже лифт едет… — Лариса без стеснения хохотала во весь голос. Ей безразлично было, что на неё оборачиваются. Вдруг подтянулась к окну знакомая до испуга станция: иссохший карьер, две серых башенки на здании из песчаника. Неужели Березово? Куда провалились целые полчаса? Боже мой! Она, как подброшенная, вскочила, хватаясь за воздух. Что?… В какую сторону ближе?… Где вещи?… Георг, оказывается, уже держал на весу её сумку.