Страница 59 из 97
Конкин бросил в ведро очередную картошину, и картошина эта почему-то всплыла, закачавшись среди шелухи, которую туда по ошибке ссыпал Витюня, но вылавливать шелуху Конкин не стал, — он вдруг с ужасающей, коверкающей сознание ясностью понял, что, конечно, отсидеться на даче ему не дадут. С чего это он решил, что ему дадут отсидеться? Идет война. Идет скрытая беспощадная война на истребление. Конвенция разорвана. Цель войны — абсолютная победа одной из сторон. А победят в этой войне, конечно, «люмпены». Просто потому, что «люмпены». Просто потому, что «люмпены» — всегда побеждают. И к тому же они пользуются явной поддержкой государственных органов. Наверху у нас кто? Наверху у нас те же самые «люмпены». И ничто не мешает им объединять усилия. «Люмпены» — политики и «люмпены» — исполнители. Речь идет прежде всего о борьбе за власть. С какой стати они будут оставлять в живых нейтрального наблюдателя? Наблюдатель — это для них источник опасности. Потому что наблюдатель видит реально существующий мир. А отсюда — полшага до оппозиции и сопротивления. Разумеется, они не оставят его в живых. Бесполезно надеяться — это пустые иллюзии…
Ясность понимания была настолько сильной, что от очевидной жестокости ее, или, может быть, от гнилостного прелого запаха намокших очисток, Конкина замутило и он не сразу услышал Таисию, которая, бесшумно возникнув за спиной, ядовито, но с легким удовлетворением произнесла:
— Ну вот, я вас предупреждала. Ты хотел объясняться? Теперь — объясняйся…
И, судя по звуку шагов, направилась к дому. Витюня тоже благоразумно исчез.
Поэтому, когда Конкин, подняв отяжелевшую голову, торопливо сглотнул, борясь с тошнотой, то он увидел, что остался один на один с коренастым, лохматым, по внешности чрезвычайно веселым человеком, одетым в тельняшку и брезентовые штаны, сквозь карманы которых обрисовывались две поллитровки. Глаза у человека были навыкате, а под несколько отекшей бульбой синюшного носа топорщились обрубленные кошачьи усы. Словно у злодея из фильма для малышей.
Это был сосед.
— Дык, это самое, — увесисто сказал он. — Это я, значит, по такому вопросу. По вопросу, значит, что оно на меня дымит… Это самое, значит, чтобы оно на меня не дымило… — Распрямляя грудь, он очень шумно втянул воздух носом, а затем, не выдыхая, икнул, как бы усвоив его целиком. Тем не менее, распространился запах водочного перегара. А сосед заключил. — Это самое, значит, — по обоюдной договоренности…
Он имел в виду дым от костра, который тянулся в сторону его участка. Жалоба была уже не первой, Конкин знал, как вести себя в этих случаях, но едва он, вымученно улыбаясь, попытался подняться навстречу усатой, недоуменно-обиженной физиономии, как она вдруг качнулась, заваливаясь набок, — мелькнуло синее небо, угол крыши с кирпичной трубой ноги Конкина неожиданно подогнулись, и он со всего размаху шлепнулся обратно, чуть не промахнувшись мимо широкого березового чурбана.
Наверное, он даже на какое-то время потерял сознание, потому что, очнувшись, увидел, что сосед, как-то странно, сбросив привычную маску веселья, необычно нахмурившись и даже подвернув от напряжения губы, одной рукой придерживает его на чурбане, а другой подносит взявшийся неизвестно откуда граненый стакан, на две трети наполненный прозрачной жидкостью:
— На вот, выпей… Выпей, говорю, легче будет…
По запаху было ясно, что в стакане — водка.
— Я не пью, — разлепив вязкие губы, с трудом объяснил Конкин.
Однако сосед силой отвел его протестующую ладонь и, будто клещами, стиснул все тело:
— Пей! Не надо мне ничего доказывать! Я же биохимик, я знаю, что делаю…
Та его рука, что поддерживала Конкина на чурбане, быстро переместилась и оттянула волосы, запрокинув лицо, а другая прижала стакан к зубам. Конкин не мог противиться: водка сама собой потекла в горло, от спиртового жгучего вкуса он было задохнулся, но сейчас же вслед за водкой в горло полилась колодезная вода и вдруг стало значительно легче. Точно лопнула пленка дурноты, обволакивающая его. Хлынул упоительный воздух и туманное свежее солнце, как будто спрыснуло бодрость в артерии.
Конкин откинулся.
— Так это вы — Аптекарь? — ошеломленно спросил он. — Вот не ожидал. А я слышал, что вас убили…
— От кого слышали? — сразу же спросил Аптекарь.
— Леон говорил…
— А сам он жив?
— Не знаю, не уверен…
Тогда Аптекарь отпустил Конкина и, нащупав позади себя второй чурбан, привалился к нему, усаживаясь прямо на землю, посмотрел, сколько остается в бутылке — там еще было на два пальца — закрутил этот остаток винтом и одним глотком хряпнул прямо из горлышка — не закусывая, только на секунду задержал дыхание.
— Вот так, — чуть осипшим голосом сказал он. — Рекомендую на будущее. По сто пятьдесят грамм ежедневно, и вы — в нирване. Химиотерапия. Вероятно, многие это подспудно чувствуют…
— А у нас есть будущее? — спросил Конкин.
Аптекарь пожал плечами.
— Трудно сказать… С одной стороны, если вы все время в нирване, то особой опасности ни для кого не представляете, с другой стороны — память о реальном мире все-таки сохраняется. Я думаю, все будет зависеть от конкретного расклада сил. На их месте я бы на нас просто плюнул. Что мы, в конце концов, решаем? Слизняки. Мир таков, каким мы хотим его видеть. Неизвестно еще, кто здесь по-настоящему прав. Может быть, как раз они — неизлечимо больные. И не забывайте: три раза по сто пятьдесят. Вот увидите, уже через месяц все это нормализуется. Я ведь знаю, я пробовал на себе.
Ужасно закряхтев, Аптекарь поднялся, оглядевшись вокруг, сунул пустую бутылку в кусты и довольно вяло помахал рукой на прощание.
— Пойду, пожалуй, — сообщил он. — Крыша за зиму подгнила, надо ремонтировать. Извините, что беспокоил насчет костра, но, вы знаете, астма, просто замучила, выворачивает от дыма, я даже не курю…
Еще раз помахав на прощанье, он, по-видимому уже возвращаясь в образ, лихим движением подтянул штаны, шмыгнул, цыкнул и, переваливаясь, направился к боковой калитке. Левой рукой — отмахивал, а правой — придерживал поллитровку в кармане. Ни дать ни взять — классический люмпен. Черные смоляные пятна красовались на сгибах колен.
Появилась Таисия и сразу же спросила:
— Ну как?
— Все в порядке, — ответил Конкин.
Он действительно успокоился. Да и о чем было волноваться? — разливалось кругом сумасшедшее щебетание птиц, чуть покачивались сережки на черных березах, в небе плыли красивые блистающие облака, подсыхали низины и молоденькая просвечивающая трава обметала пригорки. Настроение было отличное. Подбежал Витюня и, схватив за рукав, требовательно поинтересовался, когда они пойдут в лес. Договаривались же, что — пойдут.
— После обеда, — ответил ему Конкин.
Он по-прежнему смотрел за боковую калитку.
Там был луг, в прошлом году перекореженный гусеницами тракторов, выдавленная ими земля затвердела и уже покрылась мощными сорняками. А на другой стороне луга находилась дача Аптекаря: островерхая, заделанная шифером крыша высовывалась из кустов сирени. Сирени было очень много, Аптекарь, вероятно, любил сирень, и между жесткими встопорщенными массивами ее неторопливо перетекали пласты синеватого дыма. Костер, который Конкин разжег вместе с Витюней, уже прогорел, а они по-прежнему перетекали, вздымаясь холмами — пучились, увеличивались в размерах, и в увеличении этом было что-то зловещее.
Вдруг — всю толщу их прорезал красноватый неожиданный всплеск огня.
И за ним сразу же — второй, третий…
— Пожар… — не своим, севшим голосом сказала Таисия.
Конкин и сам видел, что — пожар. Сердце у него как будто болезненно съежилось. Похолодело в груди. Он было двинулся — чтобы бежать. Но бежать было некуда. А главное — незачем. И кричать, предупреждая, наверное, тоже было бесполезно. Потому что Аптекарь, уже проделавший к этому времени большую часть пути, остановился, как-то беспорядочно замахал руками, а затем повернулся и припустил обратно — сгибаясь, нелепо подпрыгивая на рытвинах.