Страница 98 из 120
— Какая у тебя серия перед номером?.. "Ю"?.. Ну, значит, вместе загремели в казармы. Те, которые получили отсрочку, у тех серия «Щ». Мне отец говорил, ему рассказали в первом отделе…
— В армию, так в армию, — небрежно ответил я.
А Карл важно сказал:
— Ничего неизвестно. У меня вот серия «Б». Что это означает?..
— Серия «Б» — чиновники, — завистливо вздохнул Косташ. И вдруг как-то по-новому, уважительно посмотрел на Карла. Повезло. Наверное, родители постарались?
— У меня у самого — голова, — сказал Карл.
Они о чем-то заспорили.
До меня доходило лишь: "выслуга лет", «надбавка», "снабжение по второй категории".
Лично я никогда толком в этом не разбирался.
И поэтому когда заиграли "Гимн Великому городу", и надмирные величавые звуки потекли из динамиков, развешанных между колоннами, то я с облегчением встал, наверное, как и все присутствующие, и буквально до последней клетки своей пропитался простой и торжественной музыкой.
Я еще больше любил их всех.
А потому, когда музыка кончилась и нахлынуло шарканье ног с толчеей, свидетельствующей об окончании церемонии, то я не помчался, сломя голову, с Косташем, тут же требовательно дернувшим меня за рукав, и не двинулся вместе с Карлом, который, прищурившись, пробивался сквозь медленную толпу к какой-то ему одному известной цели, а стремительно обогнав всех по боковому узкому коридорчику, выводящему в вестибюль и значительно менее многолюдному, замер, как часовой, у фигуры крылатого бога — поднимаясь на цыпочки и выглядывая среди проходящих Ивонну.
Я был прав, она вышла одной из первых — в праздничном, с оборками платье, в черных туфлях, сияющих зеркальной поверхностью. Волосы у нее были уложены в незнакомую мне прическу, которая открывала лоб, а на шее светилась матовая нитка жемчуга.
И лицо у нее, по-моему, было в легкой косметике.
Я вдруг с некоторым ужасом обнаружил, что она, оказывается, красивая женщина.
Раньше я как-то не рассматривал Ивонну с такой точки зрения.
Мне даже стало неловко.
Однако, Ивонна, по-видимому, ничего не заметила, потому что сама, наверное, волновалась не меньше меня — осторожно приблизилась и, как будто опасаясь чего-то, тронула меня рукой за плечо:
— Не задерживайся сегодня. Я испеку пирог, попьем вместе чаю…
— Хорошо, мама, — ответил я.
— Поздравляю с окончанием школы, дай я тебя поцелую…
— Спасибо, мама…
Она прикоснулась губами к моей щеке.
Я, кажется, дернулся.
Но Ивонна уже отстранилась и, как мне показалось, очень задумчиво помахала мне на прощанье рукой:
— Так я тебя жду!…
После чего отошла к гардеробу, где клубились, прилипая друг к другу, гудящие очереди.
Я мгновенно потерял ее в этой сутолоке.
Впрочем, меня тут же толкнули и упругая, точно репка, коренастая, толстощекая Мымра, раскрасневшаяся от возбуждения и от сознания миссии, которая на нее возложена, недовольно сказала, передергивая широкими, как у штангиста, плечами:
— Меня — за тобой послали. Все уже в сборе, что ты тут прирастаешь?..
Голова у нее была в мутном колоколе волос.
— Иду-иду! — весело сказал я.
— Ну так — пошевеливайся!..
— Уже бегу!..
И вдруг неожиданно для самого себя, то ли от сумасшедшего счастья, рожденного праздником, то ли от любви, которая охватывала меня все сильнее, дал по этому колоколу звонкий бесшабашный щелбан:
— А что, Мымрочка, хочешь, я тебя поцелую?..
А затем, не обращая внимания на возмущение отпрянувшей Мымры, которая что-то забормотала, с диким радостным ржанием помчался на задний двор, где среди скамеек, перевернутых так давно, что чугунные скрепы их были наполовину скрыты землей, живописно, как охотники на привале, расположилась команда Косташа, и дон Педро, как мухомор, выделяющийся среди других своим жутким ростом, гоготал и размахивал над головой черной бутылкой без этикетки:
— Давай сюда!..
Все было в порядке. Косташ позаботился даже о посуде. Он принес с собой маленькие пластмассовые стаканчики, которые вкладывались один в другой, и дон Педро, тремя-четырьмя ударами выколотив из горлышка пружинистую длинную пробку, опытной рукой расплескал по этим стаканчикам темное содержимое. И тогда Косташ торжественно сказал: За свободу! — а затем одним глотком выпил и деланно крякнул. И Карл тоже крякнул, и крякнул, отдуваясь, дон Педро, в отличие от остальных сделавший это вполне естественно, и крякнула подоспевшая Мымра, которой тоже налили. И даже мне удалось выдавить из себя какие-то соответствующие обстановке звуки. Хотя сделать это было непросто. Мне уже приходилось раньше употреблять вино: на различных праздниках, например, или на днях рождений, когда под присмотром родителей открывалась на всех одна бутылка сухого, так что кисловатый, довольно-таки противный вкус его был мне знаком, я не слишком за себя опасался, однако здесь было нечто совсем иное, может быть, дешевый портвейн, который мужики распивают в парадных, или, может быть, вермут, поскольку оно отдавало резким лекарственным привкусом, я чуть было не закашлялся, когда эта «аптека» пошла мне в желудок. Ощущение было такое, что я глотаю отраву, у меня перехватило все горло, и, наверное, покраснело лицо от прилива крови. Я едва отдышался, осторожно пропуская воздух сквозь ноздри.
К счастью, этого моего состояния никто не заметил, потому что Косташ как раз в этот момент, резко выпрямившись, провозгласил, что необходимо поддерживать священные традиции выпуска, после чего извлек из портфеля учебник обществоведения и, подняв его, будто чайку, над головой, разодрал корешок — так, что высыпались утратившие переплет страницы.
— Сжечь! — сказал он.
Тут же появилось еще несколько старых учебников, в центре бывшей песочницы выросла здоровая бумажная куча, ухмыляющийся дон Педро торжественно чиркнул спичкой, и через секунду веселое пламя, обгладывая листы, проползло в середину и бодро ринулось вверх.
Полетел легкий пепел, и ударил в лицо пыхнувший жар огня.
Запылало, как будто в бензине, "Славное прошлое".
Никакого прошлого уже, разумеется, не было.
Я отодвинулся.
— Ура-а-а!.. — закричал Косташ.
И все остальные тоже подхватили:
— Ура-а-а!..
— Бей отличников!..
— На фиг!..
— Свобода, ребята!..
Я, по-моему, кричал громче всех. Было ужасно весело. Неутомимый дон Педро разлил по второму разу, и когда я опять проглотил пахучую чернильную жидкость, между прочим, уже далеко не такую противную, как при первом знакомстве, то весь мир, окружавший меня точно затрепетал в одушевленном приветствии.
Я заметил вдруг чистое синее небо, в котором таяли облака, рыжину горячего солнца, подрумяненные черепа на ограде. Словно вымытая, зеленела листва на обрубках деревьев, а за лопающимися от весеннего сока их теплыми живыми стволами, будто птичий оркестр, звенели голоса малышни: синие и красные куртки мелькали в некотором отдалении.
И земля, пропитанная вчерашним дождем, поднимала из своей черноты дрожащую влагу.
Как я любил все это!
А по другой стороне двора, там, где были складированы длинные горбатые доски, покрытые толью, с угловатостью цапель, осваивающих новое, незнакомое место, осторожно прошествовала плотная группа девчонок и расположилась на выступе, который образовывал нечто вроде скамейки.
Вероятно, они тоже решили отпраздновать сегодняшнее событие.
Я мгновенно заметил среди них Елену.
Сердце у меня как бы перевернулось.
— Сучки, — сказал дон Педро с глупой усмешкой. — Приползли, понимаешь. Трахаться хочут…
А молчавший до этого времени скучный веснушчатый Радикулит, деревянные волосы у которого казались на солнце лимонно-желтыми, оживился, как будто проснувшись, и захлопал голубыми глазами:
— Давайте позовем их сюда!..
— Зачем? — спросил Косташ.
— Ну — то, се… Поприхватываем… Все-таки веселее будет…
— А так — скучно?
— А так, что мы — сосем из бутылки…