Страница 14 из 47
А следовательно, это являлось неприкрытым и откровенным вандализмом. Сначала он было решил попросить Джека прислать полицейских, чтобы те занялись расследованием данного дела, но быстро отказался от этой мысли, ибо принадлежность к власти предполагала понимание того, что ты можешь себе позволить, руперт решил, что это дело рук какого-то придурка, малолетнего подонка из трущоб, — но как он сюда пробрался? Вероятно, на такси из своего рабочего пригорода. Сюда, в этот элитарный квартал не ходили ни автобусы, ни метро, а из правительственных отчетов он знал, что ни один ребенок из рабочей семьи не может пройти больше нескольких сот ярдов, чтобы не съесть упаковку чипсов, не запить ее бутылочкой "Солнечной радости" и не принять дозу кокаина.
руперт полагал, что выражение "выть от ярости" не более чем фигура речи, однако именно этим он теперь и занимался; он выл, стоял посередине тротуара и выл. Надо было что-то делать. Даже если он позвонит своим малярам сейчас, он знал, что эти тупые английские работяги раньше утра не появятся. Жаль, что маляров нельзя выписать из Германии вместе с краской. Дрожащей рукой он открыл ключом входную дверь, оттолкнул домработницу; сбежал по лестнице в темный подвал и тут же застыл в полном недоумении. Планируя дом, он настоял на полном отсутствии каких бы то ни было дверных ручек, так, чтобы двери были неразличимы на фоне стен, чтобы повсюду были гладкие ровные поверхности. Он утверждал, что если спускаешься в подвал, то знаешь, куда идешь, а если не знаешь, то и делать тебе там нечего. Элен доказывала, что гости нуждаются в каких-то ориентирах, чтобы понять, где находится туалет, поэтому однажды вечером после многочасовой полемики руперт согласился пометить его дверь отполированным квадратиком; если захотят, заметят, заявил он, или пусть писают себе в штаны, на большее он не согласен.
И вот он внезапно перестал узнавать свой дом — тот словно закачался у него под ногами, руперт кружился вокруг собственной оси, но повсюду простирались лишь ровные стены. Ему нужна была дверь, открывавшаяся в небольшое пространство между подвалом и улицей. Он лихорадочно толкал и пинал стены, пока не раздался щелчок и он, раздирая лицо о кирпичную кладку, не влетел в узкое помещение, пропахшее мылом. Налево вела еще одна дверь к угольной яме, которая в настоящий момент представляла собой мокрую кирпичную пещеру под мостовой.
Вероятно, от сырости деревянная дверь разбухла, потому что руперту пришлось здорово потрудиться, чтобы открыть ее, причем в процессе он умудрился разодрать торчащим гвоздем свой костюм за три тысячи фунтов от Освальда Боутенга. Облепленный паутиной, ругаясь на чем свет стоит, он принялся копаться в угольной яме, пока не нашел банку, на четверть полную краской, привезенной из Германии. Он схватил с полки огромную малярную кисть и выскочил наверх, чтобы уничтожить оскорбительное слово. Он замазал его широкими мазками, закапав при этом свой костюм, но уже не обращая на это внимания. Закончив, он отошел в сторону, чтобы полюбоваться своей работой. Несмотря на одышку, физический труд наполнил его приятной усталостью, к тому же он ощущал столь желанное для каждого человека чувство победы над врагом.
Однако это длилось недолго. Видимо, пока белая краска хранилась под лестницей в угольной яме, с ней что-то случилось, потому что она приобрела гораздо более темный оттенок или просто вступила в реакцию с черной краской пульверизатора; как бы там ни было, она посерела, а поскольку руперт покрыл ею только контуры слова, то теперь оно снова проступило, лишь увеличившись в размерах.
Обед Рути подкатил к горлу, и он изрыгнул его на мостовую, окончательно приведя в негодность костюм, руперт понял, что совершил роковую ошибку, поддавшись страсти. Это то, что отличает крупных шишек от простых людей, — они невозмутимы как кисель и хладнокровны как мороженое, они никогда не позволяют эмоциям управлять собой, более того, эмоции у них, похоже, вообще отсутствуют, и они лишь изображают их перед телекамерами. А он так глупо попался. Ну что ж, впредь будет умнее.
Ничего страшного, зато ему был преподан важный урок: главное — терпение и дальновидность. Теперь он знал, что пригласит профессионалов, которые перекрасят ему всю стену, что и требовалось сделать с самого начала.
Усталая раздраженная Элен появилась дома в два часа ночи. Она ездила на совещание по проблемам химической чистки "Химчистка 01" в Глазго и никак не могла понять, почему он так возбужден. "Господи, ведь это всего лишь граффити", — заявила она. И тут руперт перестал понимать, зачем он на ней женился, — она же его партнер и должна понимать такие вещи. Он бы наверняка ушел ночевать в другую комнату, если бы она у них имелась. Но ее не было. Перед тем как он превратил свой дом в храм пространства и света, в нем было шесть спален, теперь у них осталась лишь одна, их собственная, тогда как мальчики, вцепившись в края своих кроватей, спали на стальной площадке, подвешенной на тросах над световым колодцем. Стеклянная дверь спальни руперта и Элен также выходила к световому колодцу, незаметные двери вели в кладовку, шкафы и гардеробную, завешанную одинаковыми костюмами от Боутенга. Еще одна длительная полемика была связана со стеклянной стеной туалета, выходившей наружу, — с одной стороны, она увеличивала освещенность, но, с другой, предоставляла соседям возможность наблюдать за тем, как они справляют нужду.
Утром после бессонной ночи он первым делом бросился звонить малярам, но те красили дом лорда Уинстона и могли появиться лишь через два дня. Ему предстояло провести целых два дня в обесчещенном доме.
Эти два дня превратились в сплошную пытку; и хотя он провел их взаперти, легче ему от этого не становилось. Его пребывание в доме ничего не меняло — стена словно сделалась стеклянной, ибо насилие, совершенное над ним, пробудило в нем способность видеть сквозь стены, и он не мог отделаться от вопиющего святотатства: "ПАТРИК", "ПАТРИК", "ПАТРИК", "ПАТРИК", "ПАТРИК". А поскольку его офис находился в доме, он был загнан этим "Патриком" в угол, как затравленный тигр.
После бесконечного ожидания в семь утра наконец появился чудовищный фургон с малярами. Они достали свой переносной радиоприемник, казалось, настроенный сразу на два канала одновременно, и тот огласил округу воплями, шипением и ревом. После этого они отправились завтракать, оставив приемник трещать и улюлюкать. Вернулись они через два с половиной часа — в Белгрейвии трудно найти хороший горячий завтрак. После этого они принялись за работу.
Через полтора часа главный маляр — высокий немногословный негр по имени Томми, у которого из заднего кармана комбинезона всегда торчал свежий номер "Сан" с хорошо заметным очередным заголовком, призывающим к ксенофобии, — позвонил в дверь и попросил руперта.
— Мистер… э-э… мистер руперт. Думаю, вам неплохо бы выйти, у нас там… э-э… небольшая проблема. — И он повел дрожащего руперта за угол.
Видимо, между краской пульверизатора и краской маляров произошла какая-то химическая реакция, в результате, вместо того чтобы скрыть оскорбительную надпись, побелка лишь рельефно выделила ее, и теперь на фоне безупречно белого фона красовались ярко оранжевые буквы. Более того, казалось, надпись увеличилась: "ПАТРИК". Она стала кричаще заметной, словно дом руперта являлся каким-то новым баром под названием "Патрик".
— Мы положили краску в три слоя, — пояснил Томми. — Но эта чертова штука продолжает проступать.
руперт совершенно тихо вошел в дом и повернул на расположенную рядом с парадным входом кухню, весь пол которой был выстлан чудной нержавейкой. Безупречная кухня с безупречным нержавеющим полом. Раньше у них жила кошка, но ей надоело, что у нее постоянно разъезжаются лапы на скользком полу, и она ушла жить на другую сторону улицы, руперт был искренне рад этому обстоятельству, потому что, когда в жаркую погоду она валялась на спине, раскинув лапы, это придавало дому неопрятный вид. Впрочем, мальчики, видимо, ее любили, так как теперь большую часть" времени они проводили в доме напротив, где жило семейство из Саудовской Аравии, которое и приютило кошку. Лежа на полу, руперт взглянул на проволочные стулья, заказанные им для кухни. Как и положено, они не предполагали подушек на сиденьях, поэтому гости уходили с глубокими поперечными вмятинами на задницах, словно провели вечер с исключительно кровожадной любовницей. Но на этот раз Элен настояла на своем и купила подушки, и руперт был даже тайно рад этому, потому что ему совершенно не хотелось, чтобы у людей складывалось превратное представление о баронессе Джей из-за вмятин, которые оставляли его стулья на ее заднице.