Под крылом судьбы

Вы понимаете, о чем я говорю? И хотя мой отец не танцевал со мной на свадьбе, заранее предупредив меня, что не умеет и никогда не умел танцевать, но так же бережно и так же нежно он пытался вести меня по жизни. Я никогда не понимала этого до конца, капризничала и требовала, настаивала и «топала ногой»: «Хочу, потому что хочу». Я всегда оставалась ребенком – не только в его глазах, я на самом деле была капризным и избалованным ребенком. Пока был жив отец.

Папа умирал трудно и мучительно, не сдаваясь смерти.

Несчастье пришло неожиданно и закономерно. Неожиданно, потому что не бывает ожидаемых несчастий. Мы все так устроены, надеемся только на счастливый билет. А закономерно, потому что все последнее время нас преследовали сначала неудачи, потом неприятности, затем последовали несчастья, и теперь вот горе. Подспудно, на уровне подсознания я догадывалась об этом, но не хотела верить, потому что не хотела. Но тот, кто наверху (на небе, в космосе), просматривая списки человеческих судеб, равнодушно и безжалостно поставил птичку напротив моей фамилии в графе «горе и несчастья».

Мама, постаревшая в один миг, с огромным трудом объясняла случившееся. Поняла я только то, что папа, после долгих мытарств, наконец добился аудиенции у президента. Вероятно, они общались очень долго, во всяком случае, как рассказала мама, отец ушел в обед и вернулся только после девяти вечера. Потом он пришел домой и заперся в кабинете, никуда не звонил (если мама так говорит, то так и было, у нее слух как у Ростроповича, когда дело касается папы) и что-то писал. Мама легла после полуночи, а он все писал и писал. Утром она не смогла войти в кабинет и вызвала слесаря. Вскрыв дверь, они обнаружили папу без сознания. Приехавшая «скорая» констатировала, что отец жив. А значит, оставалась надежда!

Ужасное совпадение, приступ инсульта сразу после визита к президенту, встревожило всех начальников. В президентской больнице к нему приставили лучших врачей, собрали медицинских светил. Тщетно, состояние не улучшалось. Я с обидой, глотая слезы, вспоминала Олега, его неординарные и решительные поступки, когда с папой случился инфаркт, и нашу общую радость после его выздоровления. С обидой потому, что теперь, когда Олег был более всего необходим, его не было, он улетел, даже не знаю куда. Об Антоне я и говорить не хочу. Не хочу, потому что не могу! При одной мысли о нем меня выворачивает наизнанку. Другими словами, его тоже не было рядом. Правда, мама говорила, что он появлялся в больнице, встречался с врачами, но мы его не видели и, честно говоря, видеть не желали, ни я, ни мама.

Я всегда гордилась своей самостоятельностью, независимостью, и теперь, оставшись без мужчин, решила бороться сама. Мама сдалась первой. Она плакала, не в силах остановиться, а когда останавливалась – ее охватывала какая-то полубессознательная апатия, мама сидела, покачиваясь из стороны в сторону, упершись бессмысленным взглядом в бессмысленную пустоту. Она механически упаковывала сумку, садилась в машину, приезжала в палату к отцу, поправляла на нем одеяло, утирала лоб, делала что-то еще и... либо плакала, либо молчала. Она угасала вместе с отцом и постепенно становилась такой же беспомощной, как и он. Я с трудом заставляла ее поесть, укладывала спать и даже напоминала о необходимости зайти в туалет. Ночью, проверяя ее покой, я могла застать ее не спящей, как это было раньше, а как будто потерявшей сознание, либо тихо сидящей на краю кровати и раскачивающейся из стороны в сторону при свете ночника.

Я боролась за них, моих единственных, самых родных на свете людей. Во всяком случае, хочу так думать. Много раз я пыталась говорить с врачами и даже с министром здравоохранения, и все они, не глядя в глаза, монотонно, голосом справочной службы, утверждали одно и то же:

– Состояние вашего отца крайне тяжелое, положение стабильное.

– Я могу надеяться?

– Состояние вашего отца крайне тяжелое, положение стабильное, – повторяли они.

– Скажите... – пыталась разузнать я, но меня прерывали:

– Извините, больше ничего сказать не можем.

Если бы был Олег...

В больницу к отцу приезжали люди в штатском. Можно по-разному воспринимать людей в костюмах, в свитерах, рубашках и футболках, но «люди в штатском» воспринимаются одинаково, с тревогой и некоторой брезгливостью. Им, наверное, на работе наряду с мундиром выдают и «штатскую» форму. Нас попросили освободить палату («для проведения процедур») и увели в противоположный конец отделения, заперев в комнате для медсестер. Участливая санитарка, умоляя держать информацию в строжайшем секрете, шепнула, что приезжал «Сам». На нас с мамой это не произвело никакого впечатления.

В один из дней, отправив маму домой, я осталась подежурить возле папы. Его неподвижное тело, застывшая мимика на лице и только чуть заметное дыхание не оставляли надежды на контакт. Я искренне надеялась, что он, пребывая в себе, чувствует, что рядом с ним – единственная и любимая дочь.

Я не первая и не последняя проходила через это. Миллионы людей побывали в такой ситуации и, наверное, прекрасно поймут состояние, в котором я находилась.

Сидя рядом с папиной кроватью, я вспоминала свою жизнь – день за днем, месяц за месяцем...

... Незадолго до папиной болезни Антон окончательно покинул меня. Не было ни слез, ни скандалов, ни жалких упреков о загубленной жизни. Все прошло просто, скучно, по-деловому, как умеет делать только Антон. Он позвонил, предложил встретиться, поговорить. Конечно, я догадывалась, о чем пойдет речь, но, честно говоря, не хотелось в это верить.

Я не любила Антона, не любила никогда, мы оба знали об этом. Но все равно было больно, не потому что муж уходил от меня (я давно мысленно с этим согласилась), а потому, что меня бросали как ненужную, использованную вещь. Я знала, что Антон тоже не любил меня. Но эта мысль его не терзала, потому что он не любил и вряд ли когда-нибудь узнает, что значит любить. Раньше я подходила ему, как гайка винтику, закручивалась и не расслаблялась. Теперь не подхожу. По разным причинам, вы знаете о них.

Когда мы встретились, Антон был спокоен и тверд, как бурильная установка.

– Думаю, у тебя не вызовет негодования мое решение уйти окончательно, – сказал он.

– Не вызовет. – Я была так же спокойна и тверда, скальная порода.

– Нам надо решить некоторые формальности, – продолжал Антон.

В одном из романов простая формальность (по-моему, роман так и назывался) разрушила настоящую и красивую любовь. В нашем случае вся совместная жизнь была простой формальностью.

– Выбирай, что тебе больше подходит: дом или квартира?

На Антоне был отменно скроенный костюм, скрывавший его животик, так и не доросший до настоящего живота. Залысины на голове гордо демонстрировали отвоеванные территории, затемненные очки прятали кругленькие и подлые глаза; тщательно ухоженные ногти, холеные руки с любимой бриллиантовой печаткой выдавали в нем самца, только что вырвавшегося на свободу. Может быть, я не права, но именно так мне показалось в тот момент.

– Квартира, – ответила я.

– Ты уверена? – переспросил Антон. – Дом стоит дороже.

– Квартира, – повторила я.

– Я отказываюсь от своей доли в холдинге в твою пользу, мой отец уже подписал все интересующие тебя документы.

– Они меня совершенно не интересуют, – отозвалась я.

– Просто ставлю тебя в известность, – холодно проговорил мой теперь уже бывший муж.

Если Антон отказывается от своей доли, то положение у холдинга действительно хуже некуда.

– Хочу дать тебе совет... – заговорил Антон, но я оборвала его:

– Обойдусь.

– Рима, я не желаю тебе зла...

– Догадываюсь.

– Пойми, холдингу приходит конец. Если ты поговоришь с Олегом, то хотя бы что-то можно будет перевести в наличные, деньги тебе пригодятся. Мне они, как ты понимаешь, не нужны.

– Понимаю. Холдингу конец, значит, не нужна и я.

– Я не в силах и не имею желания тебя переубеждать.