Страница 33 из 80
А маленький мальчик в светлом гробу? Он-то кому и чем угрожал?
Похороны длились несколько часов, но время пролетело очень быстро. Сама панихида оказалась короткой, но было много речей, лозунгов, молитв. Молодые люди исполнили ритуальный танец «той-той», ставший символом протеста, и было пение. Чудесное пение. Все присутствующие запели песню «Славься, копье нации», восхвалявшую «Умконто ве Сизве» — подпольные боевые отряды повстанцев АНК под названием «Копье нации», вселявшие неописуемый ужас в сердца белых южноафриканцев. Но в тот момент мое сердце тоже пело со всеми.
Затем молодые люди подняли гробы на плечи и понесли их со стадиона. Я пошла за ними. Хотя белые лица встречались в толпе крайне редко, в основном это были журналисты и фотографы, я ощущала себя ее частью, и меня переполняла неописуемая смесь самых противоречивых чувств: скорби, гордости, печали и радости, какого-то всеобщего подъема.
Я покидала стадион в самом начале толпы и видела людей, которые несли гробы, а перед ними двух мальчуганов, сновавших взад и вперед на велосипедах. Полицейские наблюдали. Они не были похожи на спецназовцев в других странах, одетых для самообороны. У них не было ни щитов, ни защитных доспехов, ни шлемов. Но у них имелись оружие, дубинки и собаки. Я вгляделась в их лица — они были похожи на уличную банду, затевавшую драку. Я поймала взгляд нескольких из них, и они стыдливо отвели глаза в сторону, будто смутились при виде белой женщины.
То и дело сверкали вспышки, фотографировали не газетчики, а полицейские. Один из них направил камеру прямо на меня и, увидев, что я на него смотрю, одобрительно поднял большой палец.
Мне захотелось выбраться из толпы. Крики становились все более агрессивными. Бронетранспортеры перестраивались, занимая лучшую позицию. Я видела, как на гребне холма велосипедисты описывали круги перед стоявшими в ряд полицейскими, виляя при виде поднятой руки со сжатым кулаком — призыва к власти черных.
Неожиданно из полицейских рядов выскочила немецкая овчарка и в прыжке опрокинула на землю одного из велосипедистов. Я не видела, что собака сделала с мальчиком, когда он оказался на земле, но после секундного замешательства толпа взревела.
Кругом все закрутилось и пришло в движение — послышались крики, вопли, лай и, наконец, выстрелы. Одна часть людей подалась вперед, другая, в которой оказалась я, — назад, к стадиону. Послышались новые выстрелы, и все мы — тысячи людей — бросились врассыпную. Какой-то парень с дредами, увидев мой страх, схватил меня за руку. Он вытащил меня из толпы и увлек на боковую улицу. Мы бежали, поворачивая то налево, то направо среди лачуг городка, пока не выскочили на шоссе за линией бронетранспортеров. Я упала на землю, задыхаясь от бега и благодаря своего спасителя, который даже не запыхался. Он улыбнулся в ответ и исчез.
Я пишу эти строки на борту самолета по дороге обратно в Кейптаун. Нелс будет нервничать из-за фотографий. Скажет, что не нужно было ездить, и напомнит о моем обещании не создавать неприятностей. Но теперь, когда он закрывает «Мейл», кому есть дело до моего участия в похоронах? Лично мне все равно.
1 августа
Я становлюсь спокойнее, и мне это нравится.
Меня все больше интересует, как Зан проводит свое свободное время. Она регулярно уезжает в Кейптаун неизвестно зачем, бывает в Йоханнесбурге, но не говорит, что у нее есть парень или вообще какие-то друзья. А сегодня вдруг позвонила из Кейптауна и спросила, можно ли привезти двух человек и оставить их ночевать.
Они приехали после обеда. Парня зовут Бьёрн, он скандинав. Высокий, больше шести футов, с темной бородой и спокойными голубыми глазами, довольно симпатичный. Его подружка Миранда тоже довольно высокая, почти как он. У нее африканская прическа и изумительная золотисто-коричневая кожа. Они очень похожи на хиппи 1970-х годов, а Зан на их фоне смотрится как представительница истеблишмента. После короткого вежливого обмена традиционными фразами они исчезли в комнате Зан.
Я работала в саду. Окно было открыто, и играла музыка, думаю, они слушали «Доллар Брэнд». И вдруг я почувствовала знакомый по университету запах. Травка. Марихуана. Я не знала, как лучше поступить. Мне не нравилось, что в моем доме курят марихуану, но я не хотела устраивать сцену Зан, особенно в присутствии первых друзей, которых она привезла в «Хондехук». Зная, как отреагирует Нелс, если узнает, что происходит в его доме, я решила, что должна это прекратить, иначе Зан решит, что может курить травку, когда ей вздумается.
Я вошла в дом, подошла к ее двери, сделала глубокий вдох, постучала и шагнула внутрь. Сладковатый дым резко ударил в нос. Зан и Миранда, скрестив ноги, сидели на полу посередине комнаты, а Бьёрн полулежал, облокотившись на кровать, с длинной самокруткой в руках. «Доллар Брэнд» вкладывал в игру на пианино всю душу.
Зан виновато на меня посмотрела. Я молчала, стараясь подобрать слова, которые звучали бы твердо, но не повелительно.
Первым заговорил Бьёрн.
— Привет, Марта, — тихо произнес он и протянул мне самокрутку. Я посмотрела на него как на сумасшедшего. Он едва улыбнулся, пожал плечами, но руку не убрал. Во всем его облике было удивительное спокойствие, если не мудрость.
«Какого черта, — подумала я. — Наплевать на Нелса», — и взяла самокрутку.
Я курила марихуану в первый раз за двадцать с лишним лет. Может быть, в последний раз, но я не пожалела. Позже я сказала Зан, что больше не хочу видеть марихуаны в своем доме. Она с улыбкой извинилась.
Однако вот что я скажу. Если мой шестнадцатилетний сын попробует выкурить здесь хоть одну сигарету, его ждут большие неприятности. И спать со своей подружкой они будут в разных комнатах. Это точно!
2 августа
Господи, Нелс во всем оказался прав! Это ужасная, отвратительная страна, и я жалею, что вообще ступила на ее землю. Я проявила глупость, когда следовало проявить осторожность. Я ненавижу эту страну.
Вчера, еще вчера я была совсем другой.
Вчера я ездила на заседание правления проекта. Меня возил Финнис. Бедняга! Будь за рулем Нимрод, все могло бы сложиться иначе. Несмотря на маленький рост, Нимрод вполне способен приглядеть за своим хозяином и женой хозяина.
После участия в похоронах Тандо я была полна энтузиазма и чувствовала себя в безопасности, когда мы ехали по Гугулету. Заседание заняло около двух часов, и потом мы, как обычно, осмотрели школу. Около четырех часов мы с Финнисом отправились домой. Едва мы проехали с четверть мили, как нас догнали два стареньких пикапа, один из которых остановился перед нами, а второй — за нами. Из него выскочили мужчины с оружием. Они были черными, но не местными: крупные, сильные, лучше одеты и организованы. Не вызывало сомнений, что они умеют обращаться с оружием, которым размахивали.
Финнис начал всхлипывать и причитать, а я растерялась. Они вытащили меня из машины, и тогда я начала кричать. Я запомнила трех маленьких ребятишек, которые стояли на обочине и глядели на меня, а потом мне в рот засунули какую-то зловонную тряпку. Я отбивалась как могла, но они были сильнее. Затем они набросили мне на голову мешок, завели руки за спину и связали. Меня подняли и бросили в жесткий металлический кузов пикапа, стоявшего сзади. Потом накинули сверху какую-то простыню, и на меня сел кто-то тяжелый. Машина тронулась.
Бог знает сколько мы ехали: я полностью потеряла чувство времени — может, час. Но наконец пикап остановился. Вдалеке можно было разобрать шум проезжавших машин, однако не обычный городской фон из музыки и разговоров. Меня перенесли в какое-то строение и через пару комнат бросили на твердый холодный пол, после чего сняли с головы мешок.
Я оказалась в комнате, похожей на кладовку. Наверху было маленькое заколоченное досками окно. С потолка свисала единственная лампочка на шнуре. Посередине комнаты стоял хлипкий стол, по бокам которого располагались опрокинутые дном вверх металлические бочонки из-под машинного масла. Два человека, которые притащили меня сюда, ушли, заперев за собой дверь. Я тут же начала кричать, звать на помощь. Тогда один из них вернулся, перешагнул через меня и ударил в живот. Удар был не особенно сильным, но у меня сразу сбилось дыхание, я скрючилась на полу, судорожно хватая воздух открытым ртом.