Страница 2 из 11
– Вещи все целы?
– Которые взял я – целы.
– Где они?
– На чердаке дома.
– Вашего?
– Ага.
– Как? – невидимая пружина подкинула Погодина на стуле. Давыдов, самодовольно улыбаясь, прошепелявил:
– Неважно искали, молодой человек, как тебя… Николай Иванович?
Еле сдерживая улыбку, Нуждин глянул на лейтенанта:
– Вот теперь я узнаю Ивана Ивановича. Не изменился.
– Только в протоколе отметьте, что я сам, по личному желанию назвал место и готов возвратить вещи добровольно. Так и запишите.
– Запишу.
– Суд, может, учтет, сделает смягчение.
– Должен.
– Где все-таки вещи замурованы? – не выдержал Погодин.
– Видели в крыше дыры? Против них потолок застлан толью. Вот там. Надо было порыться в шлаке, поглотать пыль. А вы не скумекали, почему не крыша, а потолок застлан толью.
– Ну, ну. – Погодин вытянул из пачки папиросу. Курил он неторопливо и осторожно стряхивал пепел. В ожидании конца допроса истомился. Не слушал Давыдова, не удивлялся, что майор очень скоро установил с ним свободный контакт и допрос проходит без нервотрепки, легко и просто. Перед глазами предстал низкий чердак старого дома, паутина, сухие березовые веники, подвешенные под крышей, запыленная лента толя, ноздреватый шлак. Ему хотелось поскорее возвратиться туда. В ушах застряли и все еще звенели колкие слова Давыдова: «Неважно искали».
Допрос продолжался.
Огородников
В Управлении об Огородникове знали немногое. Молчалив, редко улыбается, в одном из РОВД возглавлял небольшой коллектив следователей, откуда и прибыл в Приуральск на должность начальника отдела уголовного розыска областного управления внутренних дел.
По указанию Огородникова Нуждин привел к нему Давыдова. Майор оглядел доставленного, сказал Нуждину:
– Вы свободны.
После его ухода Огородников вышел из-за стола, прошелся по кабинету, остановился против Давыдова, широко расставив ноги, спросил:
– Все рассказал?
– Ага, – коротко ответил Давыдов, переминаясь с ноги на ногу.
– А о краже из квартиры Уткиных?
– Что-о? – Давыдов скривил толстые губы. – Ежели меня не знаете – не прицеливайтесь, не пройдет.
– А ты, оказывается, еще и обидчив, – выдавил Огородников, закинув руки за спину. – А с кем разговариваешь, знаешь? Я начальник уголовного розыска области!
– Ну и чо? Дайте доказательства, тогда потолкуем.
– И дадим!
– Не дадите! У вас их нету. Их не шибко много было и по магазину. При обыске ничо не нашли. Сам рассказал, сам показал тайник.
Глаза Огородникова сузились. Он шагнул к столу, размял папиросу.
– Ладно, Давыдов, позднее переговорим, – произнес майор, снимая телефонную трубку. – Кто? Пусть ко мне зайдет Нуждин.
– А квартиру я не брал, спросите и Виталия Алексеевича, он меня знает.
В кабинете появилась тучная фигура Нуждина.
– Слушаю.
– Уведите, – бросил Огородников. – Потом зайдите ко мне. Нуждин энергично кивнул седеющей головой, пропустил вперед
Давыдова, шагнул за ним.
Оставив его в кабинете с Погодиным, Нуждин возвратился к начальнику.
– Садитесь, Виталий Алексеевич, – предложил Огородников, перебирая бумаги в черной папке. – Я сейчас.
Отыскав нужную бумагу и отложив ее в сторону, начальник уголовного розыска глянул в лицо старшего инспектора, заговорил:
– Я, собственно, позвал вас ненадолго. Вы доложили, что у Давыдова обнаружено и изъято много вещей. Он же заявил, что изъятое сам отдал, уже после обыска. Внесите ясность.
Нуждин подробно рассказал, как все произошло.
– Выходит, Погодин чердак обыскал плохо? – хмуро спросил Огородников.
– Не совсем так, Валентин Андреевич. Он старался, но… не по– лучилось… Недостаток опыта.
– Почему мне об этом не доложили?
– Виноват. Думаю, он сам крепко почувствовал свою ошибку.
– А что скажете о Давыдове? Хвостов у него не осталось? Он, кажется, подозревался в краже из квартиры?
– Нет. Там подозревали Садыкова, а не Давыдова. Давыдов не квартирник. Я же его знаю давно.
– Тогда все. Вы свободны.
Стоял июль, не жаркий, ровный. Лейтенант Погодин уверенно входил в беспокойную жизнь уголовного розыска. Настроение у него было приподнятое, хотя забот хватало.
…После обеда, держа в руке лист бумаги, свернутый трубочкой, лейтенант зашел к Огородникову.
– Вы чем заняты? – спросил майор.
– Срочного ничего нет, – начал Погодин, продолжая стоять у порога, – но…
– Есть срочное. – Огородников заговорил быстро, как, казалось, никогда еще не говорил. – В коридоре сидит Зыков. Не раз судим. Позавчера освобожден из колонии. Говорит, что проездной билет и деньги потерял… Купите ему билет до Перми, проследите, чтобы уехал.
Погодин молчал.
Огородников, вынув из ящика стола деньги и какую-то бумагу, сухо сказал:
– На этом отношении в кассе пусть укажут цену билета, распишутся и поставят штамп. Проследите, чтобы уехал.
Лейтенант опустил в карман пиджака деньги, сказал:
– Из села Косые Броды звонил Колокольчиков. Вас не было. Просил передать, что нашлись вещи, украденные из магазина.
– Когда нашлись?
– Вчера.
– Где?
– В песчаном карьере, в километре от поселка.
– Кто нашел?
– Ребятишки. Играли и наткнулись. – Погодин протянул лист, до половины исписанный синими чернилами.
– Так, – выдохнул Огородников, прочитав бумагу. Несколько секунд он сидел молча, глядел на стоявшего перед ним лейтенанта. – Значит, одни брюки, пиджак и плащ.
– Да.
– Были спрятаны?
– Да. В откосе есть углубление, так в нем.
– Хорошо, отправляйте Зыкова. Завтра поедете в Косые Броды для оказания практической помощи.
…Через полчаса Погодин и Зыков прохаживались по малолюдному перрону. Перед прибытием поезда лейтенант сунул в руку Зыкова деньги, сказал:
– Купи что-нибудь пожевать в дороге.
– Это из личных?
– Да.
– Спасибо.
– Да будь человеком.
– Попробую, – скупо пообещал Зыков.
Танюша
Николай жил на частной квартире. В большой кухне у окна, выходящего во двор, стояла аккуратно заправленная простенькая койка. Уговоры хозяйки-пенсионерки о переселении в комнату на него не подействовали, и она отступилась. Чистота, которую поддерживала в квартире заботливая старушка, радовала его. Перед сном ему нравилось сидеть на перевернутом на бок табурете и медленно пускать сизый дым в раскрытую белогрудую печь. Здесь он читал газеты, журналы, книги. Здесь засиживался один на один с радостными и грустными думами. Здесь он читал сейчас и письмо, предусмотрительно положенное хозяйкой поверх газет и журналов. «От Танюши», – нежно подумал он, заметив конверт.
Таня писала:
«Николаша, милый, здравствуй! Доехала хорошо. Одесса – шумная, торопливая. Увита зеленью. А берег Черного моря – сплошной сад. Всюду цветы, цветы…
Наш корпус на высоком обрыве. Внизу – море. Красотища! В комнате нас двое: я и Светлана. Из Хабаровска. Ей за тридцать. Милая женщина, душевная, ласковая. Она приучила меня каждое утро делать гимнастику.
Ласковый мой! Очень часто вспоминаю тебя и Игорька. Два раза вы мне снились. И мысли унесли меня в тот день, когда ты был у нас, играл с Игорьком. За день до моего отъезда он увидел твою «фотку» (я выложила ее из альбома, чтобы взять с собой), поднял на меня глазенки и спросил: «Мама, дядя Коля будет моим папой? Можно он сделается папой?» Не помню, что ему ответила. Почувствовала – щеки мои горят. Поглядела в зеркало – не лицо, переспелый помидор. Милые вы мои…»
Он прервал чтение, расстегнул ворот рубашки, встал, положил письмо на койку, походил, снова сел, закурил. Вспомнил первую встречу с Таней.
Был выходной. Стоял знойный полдень. Неторопливая река нежилась в лучах солнца. Пляж кипел. Таня лежала на голубом одеяле, читала книгу. Ее фигуру обтягивал ярко-оранжевый купальник. Таких купальников на пляже больше не было. Он выделялся даже издали. Погодин долго наблюдал за Таней: и тогда, когда легко заплывал на середину реки, и с песчаного холмика, где загорал, выйдя из воды. Никто из парней около Тани не появлялся. После очередного заплыва он подошел к ней, остановился, мягко произнес: