Страница 57 из 104
У Титова была здесь своя задача, в детали которой он меня посвящать не собирался. Он искал что-то на карте, потом Ахмед медленно вёл машину по городским улицам. Иногда мы останавливались, и Титов обходил то или иное здание сначала кругом, потом заглядывал внутрь.
Я ни о чем не расспрашивал Титова. Мне было вполне достаточно того, что, как в немом фильме, проходило у меня перед глазами. Ахмеду то и дело приходилось объезжать груды обломков, бывших когда-то человеческими пожитками, и тогда он ехал по тротуару, почти прижимая машину к стенам домов. Железные шторы, закрывавшие витрины на первых этажах, были сорваны или причудливым образом покорежены взрывной волной, и, заглянув внутрь, можно было догадаться, чем здесь торговали.
Когда я выходил одновременно с Титовым, чтобы размять ноги, под подошвами сапог противно скрипело стекло. Толстое витринное смешалось с оконным, покрылось слоем песка, пыли и мусора из покинутых квартир. Откуда-то появлялись уже успевшие одичать собаки и с опаской подходили, нервно втягивая в ноздри полузабытые запахи человеческого тепла и пищи. Они останавливались в нескольких шагах и застывали, словно предаваясь воспоминаниям. Те, которые родились и выросли без человеческой ласки, лишь скалили желтые клыки из темнеющих дыр подъездов с сорванными дверьми. Город теперь принадлежал им, и они не хотели его уступать.
Всё это: и дома с пустыми глазницами окон, и брошенные впопыхах человеческие пожитки, и собаки, хозяйничающие в городе, — походило на кошмарный сон или на декорации к какой-то жестокой пьесе. Да это и были декорации той пьесы, что вот уже тысячелетия не сходит со сцены и не меняет своего страшного названия — «война».
Мы проехали город из конца в конец, не обменявшись ни единым словом, и покатили дальше на север вдоль линии прекращения огня, на которой вот уже много месяцев не прекращался этот самый огонь.
На следующей нашей остановке Титов приказал Ахмеду поставить машину в стороне от дороги. И мне:
— Тебе со мной ходить не обязательно, они проводят, — Титов показал глазами на вышедших из штабного блиндажа офицеров.
Несмотря на титовское суровое немногословие, я прекрасно понял, что он просто бережет меня от опасности, и взорвался:
— А в последний путь тебя кто проводит? Тоже они? — Впервые я обратился к Титову на «ты», и он слегка растерялся. — Нечего играть в благородных девиц.
— Ну ладно, что ты, пошли, — успокоил он меня, как ребенка, который хотел пойти с папой на футбольный матч.
— Идите след в след. Здесь минное поле, — предупредил один из офицеров и пошел впереди, слегка пригибаясь.
Вообще-то последние дни на той стороне вели себя сравнительно тихо. Такая тишина случается летом, в ясный солнечный день, когда вдруг ни с того ни с сего замолкают птицы и листья осин и берез прекращают свой шепот. Человек всё ещё радуется прекрасной погоде, а природа уже примолкла в преддверии грозы, хотя тучи даже не успели высунуть краешек черного лоскута из-за горизонта. Обманчивая тишина.
На нас, правда, не распространялся зыбкий закон этой напрягшейся тишины, и Титов вёл себя так, как и положено на передовой, не забывая при этом жестом показать мне, что нужно делать — ползти, перебегать или ложиться. Мы и так представляли собой отличную мишень, а стоило остановиться на несколько мгновений, и любой средней руки снайпер, вооруженный винтовкой с оптическим прицелом, мог выбирать, в какой глаз влепить пулю — в правый или левый.
Титов занимался тем, что на уставном языке называется рекогносцировкой на местности, а в книжках про войну — разведкой. Только в книжках разведчики обычно добывали «языка», а Титов то, что добывал, помечал на своей карте.
Так мы проехали вдоль линии прекращения огня километров шестьдесят, и наши упражнения в топографии, видимо, успели надоесть на той стороне, потому что когда мы остановились в шестой или седьмой раз, и что мне очень понравилось, в какой-то безымянной деревушке, глинобитные строения которой могли служить прикрытием, а невысокий минарет наблюдательным пунктом, из блиндажа вслед за офицерами вышли солдаты с ручными пулеметами, а справа и слева от нас расчехляли безоткатные орудия.
— Они готовятся выкатить танки на прямую наводку, — сказал один из офицеров, видимо, тот, который должен был нас сопровождать.
— Успеем, — ответил Титов.
— Мы откроем огонь, как только они их выкатят, — сказал старший.
Проскочив на рысях деревушку, мы так неожиданно для себя оказались на открытом пространстве, что без всяких жестов одновременно шлепнулись в теплый песок и замерли, вглядываясь в неширокую полоску ничейной земли, естественные возвышения которой были искусно подсыпаны с той стороны и превращены в огневые точки и укрытия для танков. Об их присутствии можно было догадаться по легким сизым облачкам выхлопных газов, поднимавшихся вверх над линией укреплений.
Когда мы вернулись, мне показалось неосмотрительным покидать эту глинобитную иллюзию безопасности, тем более что офицеры справедливо утверждали, что все дороги пристреляны противником с точностью до сантиметра, но Титов вдруг улыбнулся странной на вспотевшем, с приставшими песчинками лице мальчишеской улыбкой:
— Так уж и все пристреляли.
Офицеры переглянулись.
— Есть тут одна запасная дорожка, — сказал Титов, — прямо в город. — И показал жестом Ахмеду: — Вылезай!
Титов сел за руль, посадил рядом меня с картой в руках, и мы погнали прямо в пустыню. Обалдевший Ахмед трясся на заднем сиденье: Титов управлялся с машиной как-то лихо, по-кавалерийски.
Всё оказалось точно. Дорога была, правда ею уж давно никто не пользовался. Дорога слилась с пустыней, и следовать её поворотам мог только человек, обладавший незаурядным чутьем, выработанным многолетней привычкой к опасности.
Титов затормозил сразу за первыми домами небольшого пыльного городка. Ни одного выстрела сзади не последовало.
— Это была предпоследняя точка, — сказал Титов, вылезая из машины. — Последняя будет самой спокойной. А сейчас давайте перекусим. — И попросил: — Промысли, Алеша, чего-нибудь прохладительного.
Я взял с собой Ахмеда, и мы постучались в первый попавшийся дом. На глинобитном, тщательно подметенном полу копошились двое малышей. Девочка постарше собирала в углу глиняную посуду в большой металлический таз, чтобы помыть её после обеда. Кроме полок для посуды и огромной кровати, похожей на нары, в комнате ничего не было. Поднявшийся с кровати старик объяснил Ахмеду, где находится лавка. Мы вышли.
— Мы жили точно так же, когда я был маленьким, — сказал Ахмед.
— А потом?
— Потом я выучился на шофера, и мы переехали.
— Что ты будешь делать, когда всё закончится?
— Может быть, останусь в армии, а если нет, устроюсь механиком. Мои дети будут учиться.
— Значит, выбрал всё-таки невесту?
— Ещё нет, — схитрил Ахмед, чтобы оправдать свои будущие отлучки.
Последняя точка оказалась действительно спокойной. Это была персиковая роща, по ней ходил старик крестьянин и аккуратно складывал созревшие персики в большую корзину, не обращая никакого внимания на остовы нескольких сгоревших грузовиков и парочку подбитых танков, стоявших среди невысоких персиковых деревьев. Мы прошлись по роще, осторожно выглядывая из-за деревьев, и я подошел к старику и угостил его сигаретой.
— Это твоя роща?
Старик утвердительно кивнул головой.
— И ты не боишься? — Я показал на танк с разбитой башней и сползшей гусеницей.
— На всё воля аллаха, — ответил старик, — я уже стар, чтобы бояться. Да сохранит он ваши дни, — старик приложил руку к сердцу и низко поклонился.
— Спасибо, отец.
Старик протянул корзинку с персиками:
— Выбирайте, угощайтесь.
Обратная дорога всегда кажется короче. Титов даже улыбался, словно ехал домой, а не в наше брезентовое палаццо. Я понял, в чём дело, когда он спросил:
— Слушай, а ничего, если мы в форме завалимся к Абдулу?
— Хуже будет, если мы к нему вообще не завалимся. Я помру с голоду, а отвечать будете вы.