Страница 37 из 116
— Ох, да не вяжись ты, не вяжись. Известно солдат — оловянна пуговица. Чего он смыслит? Пес, право, пес…
Глава четвертая
БЕДА И ВЫРУЧКА
У АМБРАЗУРЫ
Только для того, чтобы успокоить Сеню, пришлось выдумать, будто в училище все напутали с хлебными карточками, но стоило Асе прийти и все рассказать, как ей сразу все выдали. Вот они, эти карточки! Ася даже вынула их из кармана и победно подняла над головой. Но сейчас же убрала, не давая Сене рассмотреть их, так как эти карточки были совсем не студенческие.
В училище Ася и в самом деле заходила и поэтому все так правдиво рассказала, что невозможно было бы не поверить. Она даже показала, как старушка-уборщица дремлет в просторном коридоре, поставив ноги в разбитых валенках на перекладину табуретки. Как это она ухитряется в таких условиях спать: баяны, рояль, какие-то трубы и голоса по всей гамме, как по горке, сверху вниз и обратно — из каждой двери свой звук. А она дремлет — уму непостижимо!
Но едва Ася, шлепая резиновыми ботами, двинулась по коридору, как старушка мгновенно проснулась. Потом она, зевая, выслушала Асю и, зевая же, все ей объяснила:
— По этому вопросу тебе, девонька, в отдел кадров надо, к самой Угаровой. Она тут по карточкам главная. К самой тебе надо, она тебе все твои вопросы объяснит.
— Узнав, где занимается эта «сама» Угарова, Ася отправилась на поиски. Она снова попала в коридор, уже в другой, такой маленький и тихий, что было даже слышно чье-то тяжкое дыхание. Ася замерла на пороге и прислушалась: кто это так? Но коридор был пуст.
Может быть, вот за этой дверью, слева? По-видимому, там происходило что-то опасное и секретное, потому что на двери висела дощечка: «Вход посторонним лицам строго воспрещен». А рядом с дверью в толстенной стене было пробито окошко. Ася подумала, что это похоже на амбразуру, какие раньше устраивались в крепостных стенах. Того и гляди, отсюда грянет выстрел и, окутанное дымом, вылетит чугунное ядро. Но в самом деле амбразура эта оказалась мирная. К ней даже была пристроена полочка, как у скворечника. Ася подумала, что здесь уместна была бы угрожающая надпись: «Посторонним птицам влет воспрещен». Но табличка здесь тоже была вполне мирная: просто «Отдел кадров» — и все.
Заглянув в «амбразуру», она увидела в глубине ее легкую и тоже вполне мирную фанерную дверцу. Именно оттуда и раздавалось тяжкое дыхание, поразившее Асю. Она просунула в «амбразуру» руку и, с трудом дотянувшись до дверки, осторожно постучала. Дыхание затихло, но зато послышался такой трудный вздох, что Ася поспешила убрать руку. Вот как потревожила человека. Лучше уж подождать тут, у стеночки.
Но в это время распахнулась фанерная дверка. За окошком возникло большое лицо, по которому катился пот, застревая в черных монгольских усах. Но, несмотря на усы, Ася сразу поняла, что там сидит тетка, громоздкая и усталая.
— Ну, чего? — спросила она.
Ася, проглотив набежавшую слюну, изложила свое дело.
— Емельянов у нас не числится. Исключен, — последовал ответ, тяжкий, как ядро, окутанное дымом.
— Можно узнать, за что? — спросила Ася.
Усатая тетка не успела ответить. Слабо, по-мышиному пискнул телефон, она насторожилась, как кошка, и хищным движением сцапала трубку.
— Ну, кадры! — закричала она в трубку. — Ну, Угарова слушает. Ну, чего тебе? Ты мне шарики не крути, понимаешь!..
Лицо ее налилось густой коричневой кровью, а глаза посветлели до прозрачности. Накричавшись, она прижала трубкой телефонный аппарат, так что он и не пискнул. Вытирая ладонью взмокшие усы, набросилась на Асю:
— Ну, так тебе что?
Выслушав Асин вопрос, сама спросила:
— А ты ему кто?
Ничуть не смущаясь, Ася ответила:
— Никто. Он у нас на квартире живет. — Это она добавила для того, чтобы тетка не подумала, будто она и в самом деле никакого отношения к Емельянову не имеет.
Такой ответ и в самом деле сразу успокоил тетку, и она даже побледнела немного.
— А чего ж ты за него бьешься?
— Потому и бьюсь.
— Да ты со мной и разговаривать-то не имеешь права.
— А как же нам теперь быть?
Тетка на минутку призадумалась, но тут же закричала:
— Пусть придет кто-нибудь постарше! Ребятишек, понимаешь, подсылают.
Но Ася и тут не дрогнула. Она была хорошо подготовлена ко всяким поворотам в Сениной судьбе.
— Да я же вам все время говорю: нет у него никого. Ни постарше, ни помладше. Никого. Понимаете? Один он на всем свете!
Тетка нахмурилась. Лицо ее побледнело до нормального человеческого оттенка. Только глаза все еще бессмысленно блестели, как стеклянные шарики на люстре.
— Откуда же ты взялась? — прокричала она. — И чего ты добиваешься? Кто тебя подослал?
Тут Ася и начала выкрикивать в окошечко все, что накипело на сердце. Да, она для Емельянова совершенно чужой человек. Да, деваться ему некуда, он только что перенес тяжелую болезнь, живет в холодной комнате, есть ему нечего, потому что карточки у него отняли, а все вещи, какие можно было обменять на хлеб, уже проедены.
— И моя мама работает в гостинице, а в свободное время чистит картошку и моет посуду в столовой, а свою карточку отдает совершенно чужому мальчику, Емельянову. А вот для вас он совсем не чужой, он ваш студент, зачем же вы его выгнали без куска хлеба?
Но все Асины горячие слова отлетали от толстой тетки, как мячик от каменной стены. Такую разве прошибешь? Почувствовав себя бессильной, Ася решила отступить, и уже, высокомерно усмехнувшись, она проговорила: «До свиданья…», но тут за ее спиной раздался мягкий и в то же время повелительный голос:
— Подожди, девочка, не уходи.
Женщина, которая это сказала, так быстро прошла по коридору, что Ася успела заметить только ее черные, с редкой проседью волосы, круглое лицо да еще глаза: темные и немного прищуренные. Асе они показались просто печальными и усталыми. Она еще не знала, что такие глаза бывают у добрых и убежденных в своей правоте людей. Ей просто очень захотелось броситься за ней и сказать:
«Вы знаете, ничего я с вами не боюсь!»
Она бы, может, и выполнила свое намерение, но женщина уже крылась за дверью, куда посторонним входить нельзя. Значит, она тут не посторонняя.
Не поглядев на вошедшую, Угарова ткнула в ее сторону свою толстую короткую руку.
— Будь здрава, Иванова! Собралась? Ты там за ними приглядывай… За музыкантами за этими…
Иванова? Ася на секунду задумалась, припоминая что-то необычное, что связано с этой очень обычной фамилией. Иванова? Вспомнила: Елена Сергеевна, любимая Сенина учительница музыки.
А за фанерной дверцей уже шел деловой разговор, из которого Ася поняла, что сегодня Елена Сергеевна уезжает на фронт с бригадой артистов и музыкантов и пришла к Угаровой за какими-то документами. Получив то, что ей надо, Елена Сергеевна сказала:
— А теперь у меня есть к вам еще одно дело…
Как только она это сказала, Угарова, еще ничего не узнав, начала кричать:
— Ну давай, говори, какое у тебя дело. Обратно на Советскую власть пришла жаловаться? Ну, давай-давай!..
Она усмехнулась, и Ася поняла, что Угарова, должно быть, так шутит. Жаловаться на Советскую власть? Если это шутка, то глупая. Иванова просто ее не заметила, сделала вид, что не заметила. Она спросила:
— Что вы сделали с Емельяновым?
С треском захлопнулась фанерная форточка, но от этого все равно ничуть не ухудшилась слышимость. Все слышно, даже тяжелое дыхание Угаровой.
— Ох, Иванова, о себе подумай. О своем партбилете.
— Вот я о нем и думаю. И не могу понять, как у вас, у члена партии, у матери, поднялась рука отобрать у больного мальчика последний кусок хлеба? Этого я не понимаю!
— Отнять? Скажешь тоже. Никто и не отнимал.
— Я все слышала, что эта девочка говорила.
— А ты слушай с понятием. Ты головой слушай, а не сердцем. Очень оно у тебя мягкое да обманчивое.