Страница 36 из 63
ПЯТОЕ ЧТЕНИЕ
В котором продолжается рассказ
о полной отдаче самого себя
и других крупных тратах,
о лупе ювелира,
о порфировом бюсте,
о больших пальцах, засунутых за жилетку,
о бантах на людях из мира искусства
и об их пелеринах,
о спирали читательского интереса
и жизни между одной и другой любовью,
о клятве
на веки и веки веков,
о расстегивании пуговиц губами
и развязывании узлов зубами
и о том, как во все проникла
коварная действительность,
гарь и искры.
40
Отдаваясь писанию писем полностью, всем своим существом, до мельчайшего трепетания чувств, Анастас Браница, ради удовлетворения проистекавших из рукописи потребностей, безоглядно тратил и тратил солидные денежные средства. За годы прилежной работы над романом, годы духовного парения и, соответственно, полного отсутствия в повседневной жизни, унаследованная им наличность медленно, но верно таяла и наконец испарилась окончательно. Анастас начал постепенно, один за другим опустошать, а потом и закрывать банковские счета, продавать доставшиеся ему от отчима ценные бумаги — пачки акций становились все тоньше, от некоторых осталась одна только надушенная трехцветная ленточка, которой они были перевязаны крест-накрест. Если бы молодой человек даже поверхностно проанализировал свое финансовое положение, расчеты показали бы, что оно более не позволяет производить столь значительных расходов. Но точно так же, как Анастас Браница в письмах к возлюбленной не ограничивал себя в выражении чувств, не принимал он во внимание и размеров своих трат, продолжая брать столько, сколько требовалось на те или иные нужды, и не заботясь о том, сколько остается. Основное правило, которым он руководствовался, состояло в том, что Натали Увиль заслуживает всего самого лучшего, и ради этого он ни разу не торговался ни с самим собой, ни с другими, начиная от проектировщиков виллы Лаврентия Балагача и Паулуса Винтера и до парижского профессора садового и паркового дела Пьера Боссара, в соответствии с цветущими замыслами которого он устраивал роскошный сад, не говоря уж об остальных подрядчиках, которым он доверял другие, менее объемные области своего дела, а тем более о незнакомцах, доставлявших ему незатертые слова и новые значения известных выражений. Иногда он поступал так оттого, что не имел времени самостоятельно довести до полного совершенства осуществление возникавших по ходу дела многочисленных идей, а иногда потому, что считал себя недостаточно одаренным для решения той или иной задачи. Не так-то легко установить, сколько раз ему приходилось нанимать помощников. Все договоренности он обычно заключал устно, без письменных следов, вместо подписи подтверждая сделку сердечным рукопожатием, доверчиво выдавая при этом аванс и зачастую даже толком не представившись и почти никогда не объясняя конечных причин своих загадочных заказов. Вот, например, непосредственно после того, как закончились работы по установке крыши, он явился к известному торговцу редкостями Исааку Конфорти и в общих чертах указал, какая ему нужна мебель. Нисколько не удивленный и привыкший как к тому, что покупатель, если у него есть чем расплатиться, всегда прав, так и к тому, что на Балканах люди зачастую стремятся заполучить нечто из ряда вон выходящее, чтобы восполнить не просто исторические пробелы, но даже целые эпохи или столетия, Конфорти за два года сотрудничества поставил необычному заказчику не одну страницу описаний, которыми и был меблирован каждый свободный угол виллы Анастаса Браницы. Раз в неделю в доме на Великом Врачаре, который теперь уже почти все и всегда называли Звездарой, потирая руки, появлялся лично сам антиквар или его помощник и один за другим разворачивал десятки рулонов бумаги, на которых от ранних утренних бликов на оконном стекле и до отбрасываемых в сумрак вечерних теней рассматривался каждый отдельный образец.
— Ну, повезло вам, господин Анастас, сегодня у меня есть настоящий бухарский ковер, каждый узелок руками завязан, с восточным терпением, ни одна нитка не пропущена.
— Скажу откровенно, вы первый, кому я предлагаю этот гобелен, фламандская работа, читайте сами, вот, здесь... Будете подбирать? Какие образцы обивки вы предпочитаете — синие, под «веджвуд», или красные, «помпея»?
— На лето рекомендую вам драпировки из тафты, а для зимних холодов и морозов те, что потяжелее, бархатные или парчовые.
— Стулья со спинками в форме веерообразных ракушек, шесть штук, совершенно идентичных, переписчик точнейшим образом скопировал все косые, вертикальные, закругленные и извилистые линии.
— Пожалуйста, пожалуйста, рассматривайте сколько вам угодно! Кресло, украшенное резными гирляндами из дерева дуба и лавра, более исчерпывающего описания не найдете даже у Бальзака.
— Древесный массив для столовой, резной орех и дуб, множество видов небольших инкрустированных столиков, какой вам угодно — для послеобеденного чая, для шахмат, для пасьянса, под вазу с сезонными цветами, для забытых мелочей и безделушек?
— Секретер из розового и лимонного дерева. Правда, возможно, сначала вам будет нелегко разобраться, в нем много тайных отделений и перегородок. Однако если в правильном порядке выдвинуть каждый из шестидесяти девяти ящичков, двойное дно семидесятого откроется прямо в пространство без конца и без края.
— Пузатый комод эбенового дерева. Каждая фраза покрыта двенадцатью слоями лака.
— Шкафы, фанерованные палисандром, кедром, тиком, черешней и грушей с годовыми кольцами, если наклониться поближе, будьте так любезны, еще немного, чуть ближе, то почувствуете и запах каждого из перечисленных видов дерева...
— Полированное зеркало, в котором каждое отражение сохраняется ровно сто лет...
— Китайские ширмы из рисовой бумаги. Говорят, что они тысячи лет добивались такой прозрачности силуэта, которая позволяет намекать в точно рассчитанной дозе.
— Большой выбор мелких фарфоровых изделий из Севра. Гладкого и бисквитного. Когда бы вы ни взялись читать, ни один узор не повторяется.
— Уникальное стекло с острова Мурано. Пожалуйста, осторожнее! Поверните голову, на эти вещи нельзя даже дышать, они чрезвычайно хрупкие.
— Миниатюры, фигурные бронзовые консоли, молотки для входных дверей, колокольчики для вызова прислуги, все виды фурнитуры, дверные петли, ручки, накладки для замочных скважин, полированные канделябры и настенные подсвечники...
Многие из этих предметов самых разных эпох и стилей имели оригинальные печати и знаки известнейших старых мастеров, декораторов, резчиков по дереву, ювелиров и граверов, Булля, братьев Гобелен, Томаса Чипендейла, Хелпвайта, Эбана, Жакоба Демалте, Лемаршана, Беланже, всех не перечислишь. Конечно, за свои услуги Исаак Конфорти брал дорого, но он ни разу не обманул своего необычного клиента. Как это часто бывает с евреями, судьба рассеяла семейство Конфорти по всему свету, и все эти копии интерьеров он получал от дальних родственников, которые за его счет самым внимательным образом осматривали знаменитейшие дворцы по всему миру, смиренно выжидали в коридорах, чтобы заглянуть в залы мэрий, до мозолей стаптывали ноги в музеях, а потом высылали Исааку подробнейшие отчеты, в результате чего эпистолярный роман Анастаса Браницы приобрел несколько достоверных описаний предметов мебели и внутреннего убранства исключительной красоты.
— Хотя все это не идет ни в какое сравнение с воспоминаниями разорившихся дворян и русских эмигрантов. Воспоминания, когда кроме них ничего не остается, могут быть невероятно, до самообмана, детальными. Однажды некая придворная дама семьи Романовых сквозь слезы пересказывала мне, как выглядела императорская коллекция пасхальных яиц знаменитого ювелира Фаберже, которая во время революции оказалась разграбленной. Даже я испытал потрясение, услышав, сколько карат и полированных граней было использовано для того, чтобы драгоценный предмет сиял и сверкал всей радугой пламенеющих красок... — принимался иногда комментировать Конфорти некоторые из своих любимых воспоминаний, не расставаясь при этом с ювелирной лупой, словно сросшейся с его правой глазной впадиной, чуть более глубокой, чем левая.