Страница 35 из 63
— Не сейчас, позже... Решайте сами... Не будем об этом, у меня есть более важные дела... Надо же... А какое это имеет отношение ко мне... Оставьте вы эту политику... История меня не интересует... Пусть делают что хотят... — отказывался он хотя бы на минуту окунуться в реальность. Желая, видимо, вызвать восхищение Натали Увиль, а может быть, оттого, что даже мельчайшую мелочь ему хотелось довести до совершенства, Анастас Браница еще чаще, чем раньше, обращался к книгам, готовый перечитать сотни страниц только для того, чтобы создать хотя бы приблизительное описание одной-единственной детали. И разумеется, благодаря этому он превратился в лучшего покупателя книжных магазинов Гецы Кона, Светислава Б. Цвияновича и «Пеликана» Гаврилы Димитриевича и завсегдатая Национальной библиотеки, снова открытой для публики в здании на Косанчичевом венце, по прошествии многих лет, потребовавшихся, чтобы залечить раны от военных разрушений и повреждений. Он вступил в переписку с известнейшим специалистом по паркам Пьером Боссаром, профессором парижской Национальной школы хортикультуры, заказав ему проект сада, который соединил бы в себе элегантность Версальского парка, символику ренессансных парков-лабиринтов, изощренность мавританских фонтанов, скромную красоту альпинариев, местных и экзотических растений, расплатившись за проект и советы Боссара, разумеется, более чем щедро. Он консультировался со специалистами во всех областях: с каменотесами, профессорами логики, любителями головоломок, биологами, типографскими наборщиками, землемерами, копальщиками колодцев, геологами, колдунами, астрономами, стеклодувами, статистиками, рассказывая о своих планах всем понемногу и никому не открывая всей полноты замысла своего литературного первенца. Советовался, не стесняясь, и на рынках — Каленичевом и Зеленом венце — приобретая кое-что у крестьян, которых брала оторопь при виде этого чудака, который дает новую серебряную монету за каждое слово, которого никогда раньше не слыхал. Он этим прославился настолько, что к нему стали подходить на улицах или даже поджидать его возле дома на Великом Врачаре, теперь уже Звездаре, предлагая архаизмы, локализмы, диминутивы, неологизмы, синонимы, всевозможные редко встречающиеся разговорные формы и даже жаргонные выражения. Он скупал их все, независимо от того, нужны ли они ему были в данный момент. Служанке Златане приходилось разгонять эту стаю, собиравшуюся у дверей и жаждавшую воспользоваться страстью Анастаса ради того, чтобы добраться до легких денег.
— Господин Анастас, вас там ждет какой-то моряк. Говорит, что готов задешево рассказать, как выглядят пальмы, которые цветут один раз в сто лет. Две такие он видел в 1897 или 1898 году на каком-то берегу. Может, я скажу ему, чтобы уходил, ведь даже если он говорит правду, я прикинула, что ждать нам придется больше шестидесяти лет... — служанка пыталась навести хоть какой-то порядок.
— Нет, нет, пригласите его. Пальмовые деревья — это символ Божьего благословения, воскресения и победы над смертью... Вот только надо посмотреть с Боссаром, в какой части сада их лучше всего посадить.
39
— Откуда это взялось?
— А это?
— Еще и то?
По мере того как эпистолярный роман начал принимать хоть и туманные, но уже довольно определенные очертания, Анастас Браница в своих письмах все чаще сталкивался со словами, о которых он совершенно точно знал, что нигде и никогда раньше их не встречал. Откуда они взялись, он не понимал. Казалось, пришли к нему ниоткуда, словно сами собой появившись на свет именно в том самом месте, где и были ему нужны, где без них было не обойтись. Тайну эту он разгадал по прошествии некоторого времени, обратив внимание на то, что появляются они вместе с восточными ветрами, иногда во всей полноте, иногда похожие на семена, которые потом прорастают и набирают силу между строк его рукописи. Да, такие слова появлялись с восточной стороны, это он установил, а другие, повседневные, зачастую потерявшие всякий смысл, наваливались из всех других направлений, и ему то и дело приходилось заново перекапывать текст писем, прежде чем отнести туда, откуда Натали Увиль сможет их забрать, иногда он был вынужден что-то зачеркивать, изымая бесполезные плевелы, а бывало, возникала необходимость даже переписать некоторые страницы.
Случалось и такое, что в рукопись заносило целые картины. Так, однажды восточный ветер подул сильнее, чем всегда, а когда он улегся, Анастас Браница обнаружил стаю неизвестных ему птиц, не похожих на обычные распространенные виды. Они собрались на ветвях деревьев, как на насесте, некоторое время, прикорнув на них, отдыхали, а потом полетели дальше, наполнив его очередное обращение к любимой стокрылым шумом и тысячеперым цветом. В другой раз случилось, что в письме появился единорог. Он был похож на известные описания мифического животного, с которыми Анастасу приходилось встречаться в старинных книгах, но одновременно и отличался от них. Словно он был действительно настоящим, тем самым, которого последними видели средневековые писатели и мистики и которого они попытались, как могли, описать. Белый единорог скоро исчез в зарослях кустарника, но позже и сам Анастас, и Натали Увиль время от времени встречали его, не будучи полностью уверенными, действительно ли он существует или только им привиделся. Зверь мог часами неподвижно стоять напротив виллы, которую строил молодой человек, прясть ушами, встряхивать головой, увенчанной копьевидным рогом, иногда вставать на дыбы или оглашать окрестности печальными звуками своего языка, но, стоило двум читателям — с Сеняка и Звездары — приблизиться к нему хотя бы в мыслях, он тут же исчезал.
Истратился 1928-й год, прошел 1929-й, начался 1930-й, рукопись продвигалась, многие растения в саду принялись и покрылись листьями, достроенный стеклянный павильон собирал в себе лунный и солнечный свет, а на вилле вот-вот должна была появиться крыша. Анастас Браница шаг за шагом терпеливо приводил в порядок место их обитания, а Натали Увиль, казалось, дышала только во время пребывания в письмах человека, которого в действительности никогда не видела. О Марселе Шампене, ухажере из Франции, напоминал лишь приторный вкус вечно тех же глазированных комплиментов. Поглощая эти сладости вместо своей подопечной, мадам Дидье невероятно растолстела и развлекалась тем, что всякий раз после того, как, блаженно жмурясь, с жадностью поглощала очередную конфету, присоединяла блестящий фантик к уже солидному шару, состоящему из предыдущих оберток, — блестящая фольга, кусочек за кусочком, превратилась в сверкающий мяч диаметром сантиметров в сорок, не меньше.
— Plus precisement trente-neuf centimeters. Я решила Придет день, может, даже в этом году во время осенней инспекции, когда вице-президент попросит вашей руки, и это станет моим свадебным подарком. Вполне подходящий сувенир в память о днях вашего девичества... — иногда говорила она, прикидывая, насколько увеличивается вес и объем шара с каждым новым фантиком.
Справедливости ради следует сказать, что и Анастасу Бранице, и Натали Увиль, порознь и вместе, иногда начинало казаться, что их роман — это просто галлюцинация. Что отдельно ни он, ни она не существуют, что они друг друга просто выдумали. Да, время от времени им так казалось, но следы их любви опровергали это, убеждали в обратном. Бывало так, что Анастас возвращался с ладонью, испачканной пастельными мелками, причем именно той ладонью, в которой он недавно сжимал руку любимой. Бывало, что она после чтения замечала на своих пальцах пятна от его фиолетовых чернил. Обилие следов пастели и чернил свидетельствовало о том, что постепенно они открывали совсем новую для себя область взаимоотношений.
И если бы не эти следы, было бы невозможно описать, что произошло в тот летний день 1930 года, когда были окончательно завершены кровельные работы на здании и они отправились бродить по всему дому, осматривали первый этаж, взбегали на второй, снова спускались вниз, теперь по внутренней лестнице, стараясь повсюду оставить эхо своих улыбок, а потом, устав, уселись на голом полу самой большой комнаты — будущего музыкального салона или скромного зала для танцев. В общем, когда Натали Увиль в доме на Сеняке отложила в сторону письмо, она заметила следы фиолетовых чернил на каждой из несомненно недавно расстегивавшихся пуговиц, обтянутых тем же жоржетом, из которого было сшито ее платье. Опасаясь, как бы этого не увидела мадам Дидье, девушка поспешила переодеться и обнаружила отражения перепачканных чернилами рук Анастаса на своих чулках, от колена и выше, а потом и на всем белье, и не только на нем: оставшись обнаженной, она нашла те же самые отпечатки на коже, на белизне груди, живота и боков... В общем, когда Анастас Браница в доме на Звездаре отложил в сторону письмо, он заметил следы пастельных мелков вокруг пуговиц своей рубашки. Догадавшись, что это может означать, он сорвал ее, а за ней и остальную одежду, повсюду встречая мимолетные или же полные отпечатки измазанных пастелью пальцев, всегда как раз такого цвета, который больше всего соответствовал данной части тела, правда, главным образом, здесь преобладали оттенки красного — от стыдливо-розового до пурпурно-кипящего...