Страница 5 из 66
Напружинились сомкнутые вокруг стола накачанные плечи, заходили ходуном затылки, звякнул опрокинутый бокал. Потом из-за стола поднялись двое, поставили на ноги третьего, пощуплее, одетого не в «униформу», распихали ногами стулья и, крепко прихватив тщедушного под локти и за поясницу, повели его к выходу. Человек беспомощно дергался и крутил головой, но молчал. Волин не успел разглядеть лиц странной троицы, но то, что сквозило в непреклонном стремлении «жлобов» увести тщедушного из этого места, где формально еще действовали человеческие законы, навело Алексея на страшную и, должно быть, нелепую мысль, что того, третьего, повели убивать.
Выждав некоторое время, Волин вышел на улицу и, не оглядываясь по сторонам, поспешил прочь.
Но домой ему не хотелось. Дома Волина ожидал привычный, безопасный, тягучий и пресный вечер, а он жаждал чего-то нетривиального и потому, ступая уже не совсем твердо, спустился в следующий подвальчик. Ему повезло. Здесь не оказалось ни забулдыг, ни мордоворотов, ни громкой музыки, было уютно и покойно, к тому же отыскался собеседник, парень лет двадцати семи, под хмельком, но довольно симпатичный и разговорчивый, как выяснилось, программист какого-то НИИ.
Они выпили рюмки по три-четыре и принялись обсуждать перспективы спасения Родины от окончательного хаоса и краха, причем Волин упирал на то, что мир, как известно, должна спасти красота, а программист более придерживался технократических воззрений.
На середине фразы технократа приобнял за плечи незнакомый субъект, весь какой-то выцветший и линялый, не забулдыга и не порядочный человек, так, черт знает что… Извинившись, он поставил на их стойку свой стакан. Алексей поморщился.
Тип ему сразу не понравился, хоть ничего чересчур отталкивающего в нем не было.
И разговор он завел ни о чем, такой же бесцветный, как сам, хотя сквозил в словах нового собутыльника едва уловимый, но совершенно непонятный Волину интерес. Примазавшегося и собутыльником назвать-то было трудно, потому что к стакану своему он почти не притрагивался.
«Что за черт, — досадливо подумал Алексей, — все клеится какая-то дрянь. Покоя нет». Что подошедший тип — дрянь, Волин не сомневался, а вот какая, догадаться никак не мог.
Пустая, но отдающая скрытым скользким интересом болтовня толклась и толклась, пока программист не воскликнул: — Нет, ты послушай, мужик!..
Вот тут-то Волина и осенило. Да не мужик он! Гей. Отсюда и рука на плече, и сдержанная приторность в манерах и речи. В последнее время эти ребята не особо таились, и образ их успел запечатлеться в памяти Волина. Тьфу! Алексея передернуло. Что-то такое, должно быть, отразилось на его лице, по чему гей догадался, что его раскусили и ходить вокруг да около незачем.
— Ребята, — сказал он, — тут есть один зальчик. Отдельный. Можно интересно провести время. В зависимости от средств и желаний. Берите бутылку и пошли.
— Куда? — так ничего и не понял наивный программист. Алексей выволок его на улицу чуть не насильно.
— Ты чего? Сдурел?
— Ничего. Пока. Обратно не возвращайся!
Волин торопливо ушел. На душе у него было тоскливо. Вместо приятного, расслабляющего отдыха получалось какое-то дурацкое, трусливое убегание.
«А чего ты, собственно, хотел? — спросил он себя. — Ночная жизнь полусвета, подонки общества периода раннего накопления капитала. Постсоциализм».
Приходилось признать, что в таких условиях совершенно невозможно уподобиться киногерою, меланхолически скитающемуся на Монмартре из одного кафе в другое.
Вместо ностальгического, пахнущего осенними листьями, коньяком и женскими духами вечера вышла какая-то хмельная, унылая чушь. И вот идти больше некуда, а домой не хочется как никогда прежде, ноги заплетаются, мысли в голове слиплись в вязкий ком, словно вермишель в кастрюле у неумелой хозяйки, а в груди вместо сладкой грусти разрастается злая и бессмысленная тоска. Алексей представил свою огромную, полунеобитаемую квартиру, поджидавшую его в ней семью и передернулся.
Он боялся ночных улиц, но сейчас хмель основательно приободрил его и любые опасности пугали меньше, чем паутина обыденности, густо затянувшая домашний очаг. Кроме того, там Волина караулили его вязкие, бессонные страхи, затаившиеся под супружеской кроватью.
Ему нужна была женщина. Не жена, само собой, и не просто объект приложения сексуальной энергии, а нечто другое. Хорошо бы встретить в одном из тех баров одинокую, миловидную, грустную девушку с прозрачными глазами или пусть даже усталую (миловидную) женщину средних лет со следами одиночества и такой же, как у Алексея, душевной тоски па лице. Но он понимал, что никого такого в барах и кафе, где он побывал, встретить невозможно.
Что же это за жизнь? Дом-работа-дом, какие-то книги, пусть хорошие, но ты их прочитываешь и тут же забываешь или вообще не можешь вникнуть в то, что в них написано. Новейшее кино, где без конца кого-то режут, жгут, расстреливают и пытают независимо от того, на каком языке изъясняются герои. Тот же, столь любимый Волиным иллюзорный мир, но погружаться и жить в нем Алексею с каждым разом хотелось все меньше. Грязная, горланящая политика, от которой не скрыться ни в просмотровом зале, ни в собственной квартире, прущая из каждой щели, словно гниль и мусор из задних дворов на улицы прокаженного города. Бесконечные смертоубийства, уголовно-штучные, как отстрел бизнесменов, и узаконенно-массовые, как в далекой горной республике. Грызня, крики, стоны, толчея железными, растопыренными локтями, совершеннейшая безвестность завтрашнего дня, подкрадывающаяся — нечего хорохориться! — старость, скука посреди всеобщего шабаша и кутежа, а над всем этим перехлестнувшая небо истина:
«Homo homini lupus est».
Волин почувствовал, что если сейчас же не прильнет к теплому женскому плечу, не зароется лицом в ласковые волосы, если его не обнимут (но, конечно же, не по-матерински), он может, кажется, умереть. Но ни нагрянуть со своей тоской, ни хотя бы позвонить ему было решительно некому, а Лариса для этих целей не подходила. Жены, Волин знал это, вообще редко подходят на роль врачевательниц душевных недугов.
Ему вдруг вспомнился старый итальянский фильм, где герой, такой же опустошенный и неприкаянный, знакомится с проституткой, покупает ее на одну ночь и вдруг обретает любовь, а с нею и желание жить. Кончалось там, правда, все очень трагически.
«А что, — неожиданно подумал Алексей. — Деньги у меня есть», — он в который раз ощупал карман. Мимолетная идея быстро расцвела притягательностью и как-то сама собой превратилась в определенную цель. Должно быть, он все же выпил лишнего.
Волин понятия не имел, как делаются такие дела. В виденных им картинах актрисы, изображавшие продажных женщин, подавались режиссерами выпукло и зримо. Но Алексей не мог припомнить, чтобы на углах улиц его родного города дежурили в соблазнительных позах полуодетые красотки. Потоптавшись в раздумье, он решил довериться своей мужской интуиции. Гетеру следовало искать, конечно, в местах злачных, но не таких, в которых он побывал. В тех, как догадывался Волин, обитали только мелкие пороки и крупные неприятности.
Сперва он зашел в полыхающий огнями бар шикарной гостиницы, выпил ликеру, посидел у стойки на высоком кожаном табурете. Но здесь отдыхали раскованные, элегантные и очень уверенные в себе люди. Алексей чувствовал себя среди них чужаком.
Следующие две попытки кончились тем, что он захмелел еще сильнее. Незаметно Волин добрел до городского парка, расположенного в самом центре и являвшегося когда-то излюбленным местом отдыха горожан, а ныне полузаброшенного и запустевшего, с развалившимися фонтанами, утонувшими в глине асфальтовыми дорожками и заболоченными, заросшими тиной и осокой прудами, в которых перевелись даже лягушки. «Зеленые легкие» города разъедала чахотка забвения.
Рощи засыхали от старости и неухода, клумбы исчезли, вдоль покрывшихся колдобинами аллей буйно колосился только дикий бурьян.
На краю парка возвышалось здание городского театра. Слегка облупившееся, оно еще сохраняло следы величественного «модерна» середины шестидесятых.