Страница 5 из 89
Все, кто здесь собрался, бросились очертя голову в вероятное будущее, каждый в свое, и это будущее может закончиться в точке встречи с вепрем, или в городе, к которому они идут, или прямо здесь.
Бог с ними.
Пускай гниют вместе с яблоками, думает Мелеагр. Первый сброс [90] — земле роса [91]. Он видит, как выходит из-за деревьев Меланион и как его приветствует Анкей. Что решил про себя этот юноша, глядя, как его, Мелеагра, тень ползет по телу его Аталанты? В глаза ему Меланион не смотрел, и, пока они шли за ней следом ко всем прочим, ни слова между ними произнесено не было. Неужто этот юнец настолько быстро сумел понять, что у него на уме? Да, кстати, а где он?
Аталанта огибает последний ряд деревьев и видит впереди Мелеагра, тот стоит неподвижно, и вкруг него суетятся собаки. Кожаные подошвы ее сандалий отстают от ее ступней при каждом шаге и прилипают обратно. Сахаристый сок фруктов подсыхает у нее на икрах. Мужчины стоят кучками, как тогда, на берегу. Прежде чем она успевает подойти, ближайшие к ней трогаются с места и идут прочь.
Складки местности становятся менее глубокими. Травы шуршат и хрустят у них под ногами. Аталанта взбирается на идущий справа гребень, случайный спутник слитной мужской массы. До слуха ее долетает журчание воды и становится громче по мере того, как они приближаются к издалека заметной темной расселине. Выйдя на берег, они смотрят на реку [92]. Головы поворачиваются вверх и вниз по течению. Она смотрит издалека, видит, как Меланион бредет по самой кромке реки, и думает о холодной воде, всей кожей. Мужчины идут дальше. Мелеагра она из виду теряет.
Они с Аурой позади всех делают крюк, чтобы все-таки выйти к реке. Она смотрит вниз, на осыпающийся береговой уступ. Внизу гладкое полотно быстро бегущей воды то здесь, то там прорывают окатанные донные камни. Весной вода здесь несется лавиной. А сейчас, в конце лета, один прыжок — и ты уже в воде. Она плещет водой себе на ноги и трет между пальцами ног. Аура обмакивает лапы в поток, одну за другой. Речки, к которым привыкла Аталанта, текут не так. Они несутся, мечутся из стороны в сторону, пенятся на ходу. Водовороты и мощные струи ледяной воды бьются о камни, взлетают вверх и сталкиваются друг с другом, вздымаясь как фонтаны. Потоки эти безымянны, и каждый несет в себе один-единственный текучий звук, пока журчание и ярый плеск не сольются в больших равнинных реках и в именах этих рек: Алфей [93], Ладон [94], Эриманф [95], Еврот [96]. Подобные реки и их долины никогда ей не нравились. Скоро даже средь бела дня вода в них будет черной, как в здешнем Евене сейчас, ночью. А может быть, они потемнели уже и сейчас.
Противоположный берег густо зарос шиповником [97]. Аталанта смотрит вниз по течению, туда, где река сужается и берег чист. Там стоит герма — чтобы отметить брод, думает она. Но, приглядевшись, замечает, что сооружена эта герма из костей: грудные клетки, узловатые бедренные кости и пилоподобные хребты сложены так, чтобы образовался постамент. На котором красуются четыре конских черепа. Знак смерти, думает она и прикидывает: интересно, эта смерть — она в прошлом или в будущем? [98] Здесь жившее когда-то существо встретило мощный подводный ток, который змеится в глубинах каждой реки. Или существо, все еще живущее, движется к этой герме сейчас, точно в таком же неведении относительно грядущей судьбы, в каком вошли у нее за спиной в сад все эти мужчины, не задумываясь о том, что сломанные деревья станут отметинами на их могилах. И саму ее тоже может ждать эта герма.
Охота как посвящение утратит четкость очертаний, а смысл кабаньих отметин сделается противоречив. Один из них получит шанс нанести смертельный удар: метнуть роковое копье, взмахнуть двуострой секирой, пырнуть мечом или спустить с тетивы ту единственную стрелу, которая найдет красный глаз зверя. Роли ждут своих исполнителей, паря буквально в нескольких секундах от суетливого настоящего.
Аталанта поднимает взгляд от поверхности реки и пытается разглядеть вершины, которые были видны с берега моря. Звезды над головой складываются в Малую Медведицу [99], луна заходит. Она смотрит через плечо, чтобы отыскать Деву [100], ловит краем глаза на западе яркий Арктур [101]. И вскакивает на ноги.
На берегу над ней стоит Мелеагр. Как и в прошлый раз, на голове у него шлем. Его тело словно бы клонится, стелется над водой, как будто ноги его пустили в землю корни. Течение толкает ее под колени, и пальцы ее ног шарят вокруг, пытаясь уцепиться за скрытые под водой голыши. Она стоит тихо и ждет, когда он скажет или сделает хоть что-нибудь, что выдаст его намерения. Он же не делает ни того ни другого. Она отворачивается и сплевывает в реку. Когда ее голова возвращается в прежнее положение, его уже нет.
Луна исчезает. Пейзаж рассыпается на составные части. Герои идут по Калидонской долине.
Темнота вздыбливает землю невысокими гребнями и курганами, и они вынуждены лавировать между этими призрачными дополнениями к пейзажу долины. Каждый склон норовит обернуться утесом, но стоит подойти ближе, и тот растворяется, обернувшись пологим ступенчатым спуском к реке, чье смутное журчание — тоже ориентир ненадежный, поскольку мечется туда-сюда между невидимых каменных стен. Иногда кажется, что река уходит под землю с одной стороны от них и выныривает с другой, а секунду спустя проделывает обратный фокус. Порой ее неясный плеск слышится сразу с обеих сторон, и тогда их землеродный «Арго» плывет по узкому каналу, где под ногами есть твердая почва, который смыкается сразу у них за спиной, превращаясь в истм, а потом и перед ними — в остров: они не то заблудились, не то легли в дрейф, не то оказались в ловушке этой ночи, позабывшей расставить маяки. Под ногой хрустят асфодели и жесткая сухая трава. Звезды — раскаленные добела занозы, которые в небесной тьме с готовностью встраиваются в любой мыслимый образ.
Афиняне идут впереди, аркадяне сзади. Меланион сбавляет ход и пропускает других вперед. В последний раз, когда он видел Аталанту, она шла в самом конце. Поравнявшись с ним, Анкей хватает его за руку. Совсем уже скоро они дойдут до палат Энея и наедятся до отвала. Амфоры с холодным вином, жареные жир и мясо, женщины, которые станут подавать им еду… Меланион кивает. Этот человек старше его и теперь уже не отвяжется.
Колонна растягивается. Он слышит, как позади и чуть слева кто-то оступается: вниз по склону посыпались камни. Еще дальше к хвосту кто-то кашляет. Судя по ритму, шаги мужские. Такие вещи он отслеживает автоматически, не задумываясь ни на секунду. Имя его, производное от слова «тьма» [102], придумал отец, Амфидам Тегейский [103], брат Иаса, отца Аталанты, которая несет сейчас подаренные им древки для стрел, перекинув их через плечо, — где-нибудь в окружающей беспросветности. В Тегее тоже есть свои темные места [104], и дорожки с расставленными на них силками, и щетинятся они прутьями, намазанными птичьим клеем, и леса, в которых охотятся по ночам [105].
90
Лето, пусть даже позднее, — не осень. А яблоко — не айва. Одно и то же греческое слово обозначает и «яблоко», и «айву» (а еще «овец», «коз» и «мелкий рогатый скот» у Гомера и «девичьи груди» у Феокрита), при том что первое дерево цветет раньше последнего, отчего и возникают и синонимы, и путаница между «весенними яблоками» (Androtion cit. ар. Athen 82с, где проводится различие с «абрикосом») и «зимними яблоками» (Phylotimus cit. ар. Athen 81с). «Гранат» (Euphorion fr. 11 ар. Athen 82а; Nicander fr. 50 ibid.) вносит дополнительные сложности. Ясно только, что сад смешанный, что опавшие фрукты — это айва, а на все еще цветущих деревьях (Hom, Il ix542—4) висят яблоки — или висели бы, если бы сад не был разгромлен.
91
Во всех случаях, когда в дар приносились яблоки, ни к чему хорошему это не приводило. Согласно Ферекиду, Гея подарила Гере на свадьбу золотые яблоки, которые настолько восхитили жену Зевса, что та посадила их в саду Гесперид у подножия Атласа, дочери которого в скором времени начали их воровать (frs ар. Eratos, Cat iii; ар. schol. ad Ap Rhod iv,1369ff. et vid. Hes, Theog 215ff.; Eur, Herc 394ff.; Diod Sic iv.26; Paus v.l 1.6, v. 18.4, vi.19.8; Ov, Met iv.637ff., ix. 190; Hyg, Ast ii.3). Гера рассердилась и послала змея охранять яблоки. Геракл убил первого и похитил последние либо хитростью заставил сделать это Атласа, себе на пользу (Ар Rhod iv,1396ff. et schol.; Apollod ii.5.11). Золотое яблоко, надписанное «Прекраснейшей» (Schol. ad Lyc, Alex 93) и брошенное среди гостей на свадьбе Пелея и Фетиды, привело со временем к Троянской войне (Hom, Il xxiv.25ff.; Cypria fr. 1 ар. Proc, Chrest i; Eur, TRo 924ff., Iph Aul 1290ff, Hel 23ff., Andr 274ff.; Apollod, Ep iii.2; Isoc x.41; Lucian, Dial Deorum xx; Hyg, Fab lxxxxiii). Затем золотые яблоки, принесенные Афродитой либо с Кипра (Ov, Met x.644ff.), либо из сада Гесперид (Serv ad Virg, Aen iii. 113), обманным путем заставили беотийскую Аталанту выйти замуж за Иппомена (Hes, Cat fr. 14 ар. P. Petrie pl.III.3; Apollod iii.9.2), каковой союз закончился тем, что обоим пришлось впрячься в колесницу Кибелы, поскольку были они превращены в льва и львицу (Pal, De Incred fr. xiii; Ov, Met x.681–704).
92
Изначально — Ликорм (Strab vii.7.8, х.2.5; Bacch xi.34), переименованный затем в Евен в честь сына Порфаона и отца Марпессы. Евен вызывал каждого из женихов своей дочери на колесничные состязания и, когда выигрывал, отрубал им головы и приколачивал к стене собственного дома (Bacch XV. 1-12; Simonides fr.213 ар. Schol. ad Hom, Il ix.557; Eustathius cit. ap. ibid.). Ид, которому Посейдон ссудил крылатую колесницу, увез Марпессу. Разъяренный похищением дочери, Евен преследовал любовников вплоть до этой самой реки, где, отчаявшись их догнать, зарезал своих лошадей, а сам бросился в воду (Hyg, Fab ccxlii; Schol. ad Lyc, Alex 561-3; Paus v. 18.2, с цитатой надписи на ларце Кипсела). Страбон предлагает нам не поддающийся проверке маршрут следования Евена (х.2.5), а Гесиод, судя по всему, уверен в том, что река получила свое имя от Тефии (Theog 345).
93
Алфей брал начало в аркадской Филаке, где исток его был отмечен каменными львами (Paus viii.44.3), затем на десять стадий уходил под землю (Polybius xvi.17), чтобы снова выйти наружу возле Асеи (Strab viii.3.12), после чего он сливался с Евротом на двенадцать стадий. Обе реки опять скрывались под землей и разделялись там: Алфей затем выходил под Пегами и шел дальше на северо-запад через Аркадию, Элиду и мимо Олимпии на восемьдесят стадий (Strab viii.3.12), пока не впадал в Ионийское море. Воды его «неутомимых» (Bacch v.180) и «красивых струй» (Bacch xi.26) были «широко-водоворотными» (Bacch iii.7; v.37), или «сребристо-водоворотными» (Bacch viii.27, xii.42, хотя последующий текст испорчен), или «широко-текущими» (Pind, O1 v.18), в особенности в нижнем течении реки (Hom, Il v.545). В глубоких местах нередки водовороты (Hom, Hymn i.3), но возле Фрии, неподалеку от устья, его можно перейти вброд (Нот, II ii.592-4; Hymn iii.423), а устье и вовсе заросло камышом (Strab viii.3.24), броды имеются и выше по течению, возле святилищ Пелопса (Pind, O1 i.90-4) и Зевса (Eur, Elec 782, Hipp 535-9), а также в Олимпии (Pind, O1 ii. 13; Paus v.13.2), где при всем этом также есть водовороты (Ephorus cit. ар. Strab х.3.2). На его берегах Гермес изобрел искусство добывания огня (Hom, Hymn 105—9), Аполлон предавался любви как с Евадной (Pind, O1 vi.31-5), так и с Мелампом (Apollod i.9.11), там же проводились Олимпийские игры (Bacch xii.191; Eur, Elec 863; Pind, Isth i.67, O1 i.21; Anon. ар. Cy, Epig i.28, inter alia) и выросли первые дикие оливы (Paus v. 14.3), из ветвей которых изготовлялись венки, венчающие победителей (Paus v. 15.3). Сведений, подтверждающих, что именно воды Алфея Геракл отвел, дабы очистить Авгиевы конюшни, у нас немного (Diod Sic iv. 13.3), а то, что он якобы добавил к ним воды Пенея (Apollod ii.5.5), маловероятно с географической точки зрения. Среди его притоков следует отметить Кладей (Xen, Hell vii.4.29; Paus v.7.1, vi.20.6, vi.21.3), Брентеат, Налиф и Ахелой (Paus viii.38.9—10), Элиссон (Paus v.7.1, vii.3.3, viii.29.5, viii.30.1–2), Буфаг (Paus v.7.1, viii.26.8, viii.27.17), Аминий (Paus viii.29.5), Милаон и Hyc (Paus viii.36.1–2, viii.38.9), Гортиний (Paus v.7.1, также именуемый Лусием), который сливался с Алфеем в Ретее (Paus viii.28.4), Скир (Paus viii.35.1), Фий (Paus viii.35.3) и, конечно, Эриманф (Strab viii.3.12; Paus viii.25.12 et vid. n.92). В качестве речного бога Алфей пытается овладеть Артемидой (Telesilla fr. 1 ар. Hephaestion lxvii), которая обманывает его, вымазав себе лицо грязью, и нимфой Аретусой, которую Алфей преследует под океаном до самой Ортигии (Pind, Nem i.l; Paus v.7.2–3, viii.54.3; Ibycus fr. 24 ap. schol. ad Theocr i.l 17). На кораблях Нестора Алфей был изображен, в полном соответствии с традицией, в виде быка (Eur, Iph Aul 273-6), и в жертву речному богу также было принято приносить быка (Hom, Il xi.726-7).
Ссылки точные и значимые.
94
Ладон начинался примерно посередине между Ликурией и Клитором (Paus vii.20.1-21.1), исчезал под землей в Фенее (Diod Sic xv.49.5), выходил на поверхность в Левкасии, тек мимо Месобои, Наси, Орикса, Фалиад, Фелпусы(Paus viii.25.2) и Онкея, где омылась изнасилованная Посейдоном Деметра (Paus viii.25.4). Под Туфоей он сливался с Эреей, а сам Ладон впадал в Алфей при Вороньем острове (Paus viii.25.12). Не было ни реки, прекраснее его (Paus viii.25.13), ни вод прекраснее (Paus viii.20.1). Геракл подстрелил Керинейскую лань, когда та переходила Ладон (Apollod ii.5.3; sed vid. Pind, O1 iii.53ff. et schol; Eur, Herc 375ff.; Diod Sic iv. 13.1; Hyg, Fab xxx) и, вероятнее всего, вынуждена была замедлить бег в прибрежных камышах (Cori
95
В соответствии как с текстами, так и с топографией, гора Эриманф стояла над одноименной рекой и сама же давала ей исток (Paus v.7.1), находившийся на отроге под названием гора «Лампея» (Paus viii.24.4). Затем Эриманф «течет через Аркадию, имея направо гору Фолою, а налево область Фелпусы, и впадает в реку Алфей» (Paus ibid.; Strab viii.3.12). Возле Савра, чуть выше места слияния, была переправа (Paus vi.21.3–4). Согласно Павсанию, Геракл поймал Эриманфского вепря возле этой реки (v.26.7). Аполлодор, судя по всему, склонен с ним согласиться (ii.5.4).
96
Прибрежная флора Еврота включала в себя тростники (Theognis 783-8), камыши (Callim, Aet lxxv.23), цветы (лутрофор, Malibu 86.АЕ.680) (Лутрофор — сосуд для переноски воды, нечто вроде кувшина с длинным горлом и двумя идущими вдоль него ручками. Использовался в свадебных и погребальных обрядах.) и мяту (Callim, Нес fr. 284а.16). Последняя привлекала лошадей (ibid.), а лошади привлекали Кастора и Полидевка (Callim, Hymn v.24; Aristoph, Lys 1300; Eur, Hel 205-11). Его было трудно перейти зимой (Diod Sic xv.65.2), но между Амиклами и Терапной были броды (Paus iii.19.4–7; Xen, Hell vi.5.30), а в Питане (Pind, O1 vi.28), а затем в Спарте, когда это поселение влилось в нее, даже мосты (Xen, Hell vi.5.27). Возникнув из ключа, находящегося неподалеку от истоков Алфея, и уйдя вместе с последним под землю в Асее (q.v. n.91), «Еврот появляется снова там, где начинается местность под названием Блеминатия, а потом бежит мимо самой Спарты, пересекает длинную долину возле Гелоса, и изливается в море между Гифием, морской гаванью Спарты, и Акреей» (Strab viii.3.12). Имя свое он получил в честь создателя его русла в нижнем течении (Paus iii. 1.1), которое изначально было задумано как дренажный канал, хотя «Еврот» можно перевести и как «прекрасно-текущий», а проект осушения оказался неудачным (Paus iii. 13.8). Имя это служило синонимом Лаконии, из которой Парис умыкнул Елену (Eur, Hel passim, Tro 133-5). Природа «юношеских трудов» (Eur, Hel 210-11), предположительно имевших место на его (конечно же) «поросших тростником» берегах (ibid., 349, 493, Iph Aul 181—2), остается неясной.
В русском переводе «Елены» Еврипида, выполненном И. Анненским, текст о «юношеских трудах» звучит так: «Нет их на конном ристании, / нет среди юношей стройных / на состязаниях, на бреге / средь тростников высоких / пышнозеленых Еврота» (имеются в виду отсутствующие Кастор и Полидевк.). В оригинале — именно «юношеские труды» (νεανιãν πóνον) и «поросшие тростником» (δοναϗóεντοϛ) берега Еврота.
97
Вакхилид утверждает, что они были подобны розам (xvi.34).
Автор отсылает читателя к предпоследней строке Вакхилидова дифирамба «Геракл», написанного для дельфийцев, где речь вдет о событии, имевшем место именно на берегах Ликорма (как иначе именовался этолийский Евен) и изложенном в примечании 95. Данный сюжет связан с сюжетом Аталанты (эпизод с Хюлеем и Реком) общим смысловым полем: кентавр/попытка изнасилования/смерть насильника.
98
Несс был одним из тех кентавров, которых Геракл изгнал из пещеры Фола, после чего он сбежал на реку Евен (Apollod ii.5.4), где подвизался в роли переправщика, перевозя путешественников с берега на берег на своей спине. Геракл убил его стрелой с наконечником, намоченным в яде Лернейской гидры за то, что тот пытался во время переправы изнасиловать Деяниру, сестру Мелеагра. В отместку умирающий Несс выдал Деянире смертоносную смесь из собственной крови и спермы за «любовное зелье», которое нужно будет пустить в ход в том случае, если Геракл попробует ей изменить (Apollod ii.7.6; Soph, Trach 555ff.; Diod Sic iv.36.3ff.; Strab x.2.5; Dio Chrys, Or lx; Eusebius Praeparatio Evangelii ii.2.l5ff.; Schol. ad Lyc, Alex 50-1; Tzet, Chil ii.457ff.; Ov, Met ix.101ff.; Hyg, Fab xxxiv; Zen, Cent i.33; Serv ad Virg, Aen viii.300; Schol. ad Statius, Theb xi.235). В качестве одной из гипотез, объяснявших дурной запах, который имел воздух в соседней Локриде Озольской, предлагалась вонь от разлагающейся туши кентавра (Paus х.38.2–3). В качестве другой возможной причины называли «испарения некой реки», у которой «самые воды имеют странный запах», что согласуется с мнением Страбона, который считал, что Несса похоронили в горе Тафиасс и что труп его оскверняет тамошние родниковые воды (ix.4.8). Во время нынешней экспедиции Несс еще жив, в Локриде пахнет приятно, а Геракл находится в рабстве у лидийской царицы Омфалы (Apollod ii.6.3, i.9.19; Soph, Trach 248-53; Diod Sic iv.31.4–8; Lucian, Dial Deorum xiii.2; Paus i.35.8; Plut, Quaest Gr xiv, Thes vi.5; Tzet, Chil ii.425ff.; Schol. ad Hom, Od xxi.22; Hyg, Fab xxxii; pseudo-Seneca Heracles Oetaeus 371ff.; Statius, Theb x.646-9; Pherecydes cit. ap. schol ad Hom, Od xxi.22), которая нарядила его в женские одежды и, согласно некоторым традициям, шлепала его собственной сандалией (Ov, Her ix.55ff., Ars Amat ii.216—22).
99
Малая Медведица, она же Малая Колесница (Hom, Od v.272), она же Кюносура, «Собачий Хвост» (Arat, Phaen 52), традиционно ассоциировалась с Каллисто (Apollod iii.8.2; Eratos, Cat I; Schol. ad Lyc, Alex 481; Hyg, Fab civ, clxxvi; Ov, Met ii.409–507; Serv ad Virg, Georg i. 138; Lactantius Placidus ad Statius, Theb iii.685).
100
Только у Гигина мы находим утверждение, что «Партенон» (Дева) была дочерью Алоллона и Хрисофемиды (Ast ii.25.2). Какая бы то ни было связь с матерью Партенопея представляется сомнительной. Соперничающая аттическая традиция утверждает, что девой была Эригона, которая повесилась после того, как был убит ее отец, Икарий, после чего была вознесена на небо, подобно Волопасу или Арктуру (Callim, Aet 178).
101
«Арктуром» (Стражем Медведицы) традиционно считался Арк, от которого произошли «аркадяне» вообще и, пять поколений спустя, Аталанта в частности. (Ov, Met ii.409–530; Fas ii. 183; Hyg, Fab clxxvii; Apollod iii.8.2). Восход Арктура утром предвещал наступление осени (Hes, ТД 610; Plat, Законы 844е; Soph, Oed Tyr 1137; Hippoc, Epid i.2.4; Thuc ii.78), восход вечерний — начало весны (Hes, ТД 567).
102
Aristoph, Lys 785—96.
103
Apollod iii.9.2.
104
Свои «melanai», согласно оракулу, приведенному у Полиэна (Strategemata i.l9). Лакедемонянам, которые задали вопрос относительно местонахождения могилы Ореста, дельфийская пифия пропела следующее: «В Тегее Аркадской / В месте ровном и гладком, где дуют два ветра / И удар падает на удар». Описание это было интерпретировано как описание кузницы (Hdt i.67.4—68.3; Diod Sic ix.36.3; Paus iii. 11.10, iii.3.6). Еще одно дельфийское пророчество заставило лакедемонян отправиться в поход на Тегею, неся с собой цепи для тамошних жителей, которых предполагалось обратить в рабство. Кончилось дело тем, что нападавшим самим пришлось носить эти кандалы, трудясь на Тегейской равнине (Hdt i.66.1–4), под которой, видимо, следует понимать «Мантурийскую» равнину, протянувшуюся на пятьдесят стадий от города (Paus viii.44.7, viii.54.7). Дубовые леса росли вдоль дорог на Мантинею (Paus viii. 11.1), Тирею и Аргос (Paus viii.54.4–5), таким образом окружая долину со всех сторон; впрочем, были они вполне проходимы, даже если у вас недоставало половины ноги, если, конечно, можно доверять истории о бегстве Гегесистрата Элидского (Hdt ix.37.1–3 et vid. n. 103). Дорога на Аргос проходила между Креополем (Strab viii.6.17, по другим источникам неизвестен) и горой Парфенией (Hdt vi. 105.1), на которой Авга, по дороге на казнь, родила Телефа (Alcidamas, Od 14–16) и которая кишмя кишела черепахами, коих местные крестьяне защищали из суеверного страха перед Паном (Paus viii.54.7). Расположенные далее к югу горы образовывали район под названием Скиритида и представляли собой естественную преграду для спартанских вторжений (Diod Sic xv.64.3). Агесилаю пришлось совершать более чем замысловатые маневры, чтобы избежать засады в узкой долине, ведущей на Тегейскую равнину (Xen, Hell vi.5.16–18), которая предоставляла возможность занять позицию пусть и не слишком хорошо защищенную, но зато весьма выигрышную (Xen, Hell vii.5.7–9). Со своей стороны, противостоящие Агесилаю аркадяне имели возможность перебрасывать силы от Алей к Тегее даже по ночам (Xen, Hell vi.5.15).
В переводе Г. А. Стратановского текст дельфийского пророчества, данного спартанцам относительно могилы Ореста, звучит следующим образом:
Правильную интерпретацию пророчества, согласно Геродоту, дал некий Лих, спартанский агатоэрг, т. е. магистрат из всадников, выбираемый на один год и наделенный полномочиями посла по особым поручениям. Некий тегейский кузнец, за работой которого наблюдал Лих, проговорился о диковинном захоронении с гигантским человеческим костяком, которое он обнаружил на своем подворье. Лих организовал самую настоящую операцию прикрытия, в ходе которой его якобы осудили в родном городе за преступление, которого он не совершал, и приговорили к изгнанию. Уломав кузнеца и убедив его сдать ему двор с кузней в аренду, Лих выкопал кости и переправил их на родину, после чего спартанцы стали с завидной регулярностью побеждать тегейцев, от которых до той поры терпели поражение за поражением (Hdti.67.4—68.3). Кости Ореста показательнейшим образом были перезахоронены в Спарте возле храма Мойр (Paus iii.11.10).
105
Ксенофонтовы «ночные охотники» были профессионалами (Xen, Mem iv.7.4). Изобретение и использование сетей (Ор, Cyn ii.25) осуждалось как спортсменами (Ar, Cyn xxiv.4–5), так и моралистами (Plat, Nom vii.822d—24а), но даже перед самыми спортивными по духу охотами по ночам расставляли западни (Xen, Cyn ix.l 1—16), а оленей, водившихся на горе Парфении(Apollod ii.7.4, iii.9.1), поймать днем было практически невозможно (Xen, Cyn ix.17), если вы, конечно, не Ахилл и не в состоянии, подобно ему, просто-напросто загонять их насмерть (Pind, Nem iii.51—2). Среди посвятительных даров, которые приносили богам отходящие от дел охотники, мы встречаем охотничьи сети, петли, капканы (Anth Gr vi. 152), силки, клетки, птичий клей (Anth Gr vi. 109), жерди для ловли зайцев, шесты для ловли птиц (Anth Gr vi.152), сети для ловли птиц (Anth Gr vi.181), манки на перепелок (Anth Gr vi.296). Все это — сплошь атрибуты ночной охоты. Бегство Гегесистрата из Спарты в Тегею спровоцировало самую масштабную в тамошних местах ночную охоту: «Он лежал [в темнице] в окованной железом [деревянной] колодке. Случайно ему удалось завладеть принесенным кем-то в темницу ножом, и он тотчас замыслил самое смелое дело, какое когда-либо, насколько нам известно, совершал человек. Гегесистрат отрезал себе ступню, чтобы вытащить остальную часть ноги из колодки. После этого он подкопал стену, так как выходы охранялись стражей, и бежал в Тегею. Ночью он шел, днем же скрывался в лесу и отдыхал, и на третью ночь благополучно добрался до Тегеи, хотя весь Лакедемон поднялся на поиски беглеца» (Hdt ix.37.2–3). Тегейским ночным рыбакам, судя по всему, случалось терпеть неудачи, вполне сопоставимые с неудачей преследователей Гегесистрата (Simonides fr. 163 ар. Aristot, Poet i. 1365a).