Страница 4 из 89
Он встал повыше, чтобы слышно было всем. Поначалу он говорит так, будто их присутствие здесь все еще под вопросом, но постепенно эта неуверенная нотка в его тоне исчезает. Он роняет имена, и головы поднимаются. Те, кого он назвал, кивают и улыбаются. Голос его катится сквозь слова, собаки неподвижно стоят у него за спиной, мужчины — перед ним, молча, а солнце опускается где-то за дальним краем залива, претворив воду в кровь. Подобные задачи для них не новость. В них поднимается предощущение, и он придает ему форму. Тени их становятся длиннее, пока еще более темный полумрак, падающий от горы Халкида, не накрывает и не поглощает их. Они превращаются в черные силуэты, которые стоят и ждут, пока Мелеагр не призовет к действию. Он формулирует задачу и уже в ее рамках набрасывает лик врага.
Случайно или специально, на празднике Первин [83] отец Мелеагра принес жертву всем богам, кроме Артемиды. В отместку богиня наслала на эту страну вепря, чтобы ее разорить. Вепрь — это ее гнев, чьи обличья столь же многочисленны, как те животные, которых уже успели закласть, чтобы унять его: ибо он с корнем вырывает деревья, топчет нивы, разоряет виноградники, и целые стада и табуны бредут потом, спотыкаясь, по склонам холмов, волоча за собой по траве серо-сизые внутренности.
Герои отвечают на призыв стоящего перед ними золотоволосого человека, как то и должно. Согласие срывается с их губ и концентрируется в последующем молчании, которое — знак согласия. Они приехали сюда, чтобы загнать вепря.
Аталанту не выкликают по имени. Она перебирает пальцами складки ткани у пояса. Хитон высох. Она прикрывает груди и оправляет одежду. Мужчины не обращают на нее внимания, они стоят все вместе на сумеречном берегу, слитые воедино полумраком и вызовом Мелеагра. Тьма опускается на них, как дождь из золы или пепла, дождь, от которого они бежали все это время. Их прошлое — мертвые туши, которые они носят с собой на плечах, как трофеи после охоты [84], и она здесь не исключение. Отец оставил ее, хнычущую, на склоне горы. Вместо материнского молока она сосала молоко медведицы [85]. Она была девочкой-медведицей [86]. Теперь она охотница, закоренелая девственница, убийца кентавров и своих собственных чудищ, из коих самое неотвязное и бесплотное — тень, что вечно путается под ногами. Бронзовая рука на рассвете посылает ее вперед. Полдень, и железная рука останавливает ее. Она уже смотрела сквозь прорехи в лесном пологе, ожидая увидеть там огромные, медленно бьющие воздух крылья, но ничего там не было — и никого, если не считать ее самой.
Она старается держаться у самого края собравшейся группы мужчин. Здесь же — аутсайдеры, которые уже успели найти друг друга: Павсилеон, Торакс, Аристандр и другие [87]. Высоко над ними обращенные к западу вершины и гребни Аракинфа по-прежнему освещены солнцем, но постепенно погружаются во мглу. Снова звучит голос Мелеагра. Сегодня вечером они придут в Калидон, где царствует его отец, где он ждет мужей, которые избавят его страну от насланного Артемидой зверя.
Мужи кивают, когда замолкает Мелеагр. Они переговариваются между собой, сначала эхом отзываясь на его слова, потом раскатывая их с новой силой: они говорят о кувшинах прохладного вина и о женщинах, которыми насладятся во дворце Энея. Удивления в их речах не слышно, скорее в них сквозит усталость. Соленые сквознячки набегают со стороны залива. Темная людская масса трогается с места.
Герои уходят с берега. По гребням прибрежных холмов они взбираются на ровное поле, равнину, ограниченную морем, что лежит у них за спиной, и склонами Аракинфа. Впереди, за громоздящимися по сторонам Халкидой и Тафиассом, им навстречу змеится расщелина, потом опять сворачивает и уходит в сторону. Чем дальше от берега, тем выше — Калидонская долина, за ней горы. Они слышат тихий шорох сандалий о пыльную землю, копья и топоры они стараются держать повыше. Аталанта связала древки стрел вместе и закинула вязанку за спину. Наконечники позвякивают в сумке. Головы и оружие героев покачиваются, сливаются и разъединяются на беззвучных перекрестках металла и человеческой плоти.
Слева от них мягкие нисходящие очертания предгорий Аракинфа спускаются в долину, рассыпаясь на отдельные холмы и вытянутые в длину курганы, невысокие контрфорсы, которые дублируют друг друга и отмечают стадии их обманчивого продвижения. Перспективы разворачиваются по ходу следования или исчезают вовсе. Река по правую руку от них, но они ее пока не видят. Восход луны возвращает им тени и выравнивает расстилающийся впереди пустынный ландшафт. Когда они огибают очередную возвышенность и выходят к первому саду, он кажется покрытым серой пылью — или окаменевшим. Какое-то время они не верят собственным глазам [88].
Между упавшими стволами лежат отломленные ветви. Немногие оставшиеся стоять деревья посечены и ободраны; из-под содранной коры светит молочно-белая заболонь. Ряды изуродованных деревьев стоят подобно армии израненных и умирающих бойцов, которые, будучи уже не в силах удержать в руках оружие, не дают упасть на землю мертвым товарищам. Потом постепенно до них начинает доходить. Вепрь, в полном соответствии с природой наложенного на эти места проклятия, обрушил на них свою ярость, так же как и они теперь должны обрушить на него свою собственную.
Они пробираются между упавшими стволами, их ноги уходят в месиво из гниющих яблок. Аталанта опережает группу из шедших с нею рядом мужчин — человек пять или шесть, — которые вскоре и вовсе замедляют ход. Легко скользя мимо расщепленных сучьев, с Аурой, которая держится возле самых ног, она слышит, как постепенно утихает за спиной хлюпающий звук шагов. В горле у нее набухает ком — не то от злости, не то от приторного запаха гнили. Она останавливается, чтобы подумать. Основная группа мужчин сейчас от нее впереди и чуть вправо. Она идет в сторону, от них подальше. Золотоволосый человек и ее чернобровый двоюродный брат будут следить за ней. Они оба вожделели к ней. Или вожделеют до сих пор, или будут вожделеть. Но здесь и сейчас соперниками им не стать. Еще не время [89]. Откуда-то сзади доносится приглушенный смех. Она находит ритм, который помогает перешагивать через упавшие деревья. Древки стрел покачиваются и постукивают в спину. Она оторвалась от них от всех. Потом деревья кончаются и земля под ногами идет вверх. Она выбралась. Обернувшись, она осматривает разоренный пейзаж, из которого только что вышла, пепельно-серый в свете луны.
Она стоит на гребне, на ребре, которое изгибается у нее за спиной, чтобы влиться в склон Аракинфа. Полоской тьмы отмечена линия деревьев. В голове у нее начинает проясняться. За этими сбивающими с толку испарениями скрывалась куда более злая отрава: мускусный кабаний дух? Но запаха этого у нее в ноздрях больше нет, из памяти он тоже улетучивается, стоит ей только обратить на него внимание. Вепрь прячется, думает она.
Едва заметное движение в саду выдает идущих сквозь него мужчин. Кое-кто из них перегруппировался на дальней стороне. Она понимает, что они вполне могли бы обойти препятствие по краю, если бы захотели. Мелеагр предпочел повести их именно здесь. А вот и он, собирает тех, кто предпочел пойти за ним следом. Послушный хвост, собачья свора ходит у него под ногами то взад, то вперед. Ее взгляд еще раз проходится по саду. Те мужчины, что шли с нею рядом, а потом отстали, так и не появились. Она слышит их, но не видит. Потом выхватывает взглядом тонкую фигуру Меланиона. Аура ждет рядом. Ее недавние спутники бредут во тьме, спотыкаются и падают, опять поднимаются на ноги. Всякий раз пауза перед очередным шагом вперед становится длиннее, покуда наконец самая последняя не пытается ухватить некий момент в будущем, слишком отдаленный, чтобы постичь его здесь и сейчас. И — тишина. Они отстали, думает она.
83
Таргелии праздновались сразу после сбора урожая зерна, во второй половине мая; Таргелом назывался «первый каравай, испеченный после того, как урожай доставили домой», согласно Кратету (cit. ар. Athen iii.52), или, еще того проще, «полный горшок зерна», согласно Гесихию (s.v. 'Thargelos'). Таргелии и Талусии были почти неразличимы между собой (Athen iii.52; Eustathius ad Hom, Il ix.534); и те и другие представляли собой древний ритуал (Aristot, Nic Eth 1160а), при том, что обычные приношения со временем делались все более изощренными и в конце концов, от невежества и страха, превратились в «роскошь плоти» (Porphyr, De abstinentia ii.20). К тому времени, как Нестор принес жертву Афине по возвращении из Трои, приношение зерном воспринималось уже как нарочитое подражание простым древним нравам (Eustathius ad Hom, Od iii440, et vid. Plut, Quaest Gr vi). Приношение разом и растительной и животной жертвы (Eur, Elec 804-5) свидетельствует о позднейшем смешении или даже конфликте (Pind, Ol vii.47 et schol.) между различными группами богов (Ссылка на Афинея — ложная, в указанном месте речь идет об орехах. В 41-м стихе VII Олимпийской оды Пиндара говорится о преимущественном перед остальными богами почитании Зевса и Афины. Прочие ссылки — значимые.). Хтонические божества в силу необходимости были вегетарианцами. Их олимпийские наследники предпочитали мясо.
84
«Такое впечатление, что животные в древности были более страшными для людей», — замечает Павсаний (i.27.9). Аталанта сама переносит трупы убитых ею кентавров (q.v. n. 75), Тесей свою свинью (Apollod, Ер 1.1; Bacch xvii.23ff; Diod Sic iv.59.4; Plut, Thes 9ff; Paus ii. 1.3; Hyg, Fab xxxviii) и Минотавра (Diod Sic iv.77.1–5; Plut, Thes 15ff et Eur cit. ap. ibid.; Hyg, Fab xl; Apollod iii. 1.4; Schol. (Lact, Plac) ad Statius, Acill 192; Schol. ad Eur, Hipp 887), Ясон своих быков с бронзовыми копытами (Apollod i.9.24) и дракона с плодородящими зубами (Apollod iii. 13.3).
85
Так у Аполлодора (iii.9.2). Феогнид склонен скорее дать ей сбежать из дома уже как женщине, нежели оставить ее младенцем в диких местах (Theog 1287—94). Сам факт отлучения от дома и вкус к медвежьему молоку объединяют ее с Парисом (Apollod iii.12.5).
86
Каллисто, дочь Ликаона Аркадского и мать Арка, к которому аркадяне возводили свое родство, была одной из дев-охотниц, спутниц Артемиды, до тех пор, пока не забеременела от Зевса (Apollod iii.8.2; Hes, Ast fr. 3 ap. Eratosthenes Catast. fr. 1; Eur, Hel 375-80; Ov, Met ii.401–530, Fas ii. 155-92; Serv ad Virg, Georg i. 138; Hyg, Fab clxxvii); после чего была превращена в медведицу либо самим Зевсом, опасавшимся гнева Геры, либо Артемидой, разгневавшейся на измену спутницы — причем разгневавшейся настолько, что, по некоторым версиям, едва успев превратить Каллисто в медведицу, она тут же убивает ее из лука. Метаморфоза имела место в Нонакрии, в Северной Аркадии (Агаеthus cit. ар. Hyg, Ast ii.1). По другим версиям, Зевс вслед за этим превращает ее еще раз, уже в созвездие (Hyg, Fab 155, 176; Schol. ad Lyc, Alex 481; Schol. ad Statius, Theb iii.685). Сохранившиеся фрагменты Асия (PEG fr. 14), Ферекида(FrGrHist III fr. 157), «Эпименида» (FrVk III fr. B16), Амфия (cit. ap. Hyg, Astron ii.) et vid. Schol. ad Arat, Phaen xxxviii aut CAF fr. 47), аллюзия у Евмела (PEG fr. 14) и сколий к Еврипиду (ad Or 1646) ничего не добавляют, а только запутывают дело. По Каллимаху (fr. 623 ар. schol. ad Callim fr. 487 ap. Choerob ad Theod, Can iv.l), Гера отдает Артемиде приказ застрелить Каллисто; той же версии придерживается и Павсаний (i.25.1, viii.3.6). Палефат не доверяет никому из вышеперечисленных (De Incred fr. xiii). Последующие превращения ее сына Арка и ее отца Ликаона в волков также каким-то образом связаны с этими событиями. Обычай надевать медвежьи шкуры был отмечен у аркадян в более поздние времена (Paus iv.l 1.3). Бравронский культ Артемиды объединяет разрозненные элементы мифа о Каллисто. Девочки, одетые в медвежьи шкуры, танцевали в честь богини (Aristoph, Lys 645 et schol.), приношения которой включали кровь из горла мужчины и одежды женщины, умершей родами (Eur, Iph Taur 1458-67). Считалось, что кумир богини был принесен сюда Ифигенией, спасшейся от жертвоприношения в Авлиде (Paus i.33.1, iii.16.7), а впоследствии был захвачен Ксерксом в качестве трофея (Paus viii.46.3). Роль Зевса как-то раз, судя по всему, сами не отдавая себе в том отчета, выполнили лемносские пеласги, которые «хорошо знали, когда афиняне справляют празднества, и, снарядив пятидесятивесельные корабли, устроили засаду афинским женщинам во время празднества Артемиды в Бравроне. Похитив отсюда много женщин, они отплыли с ними на Лемнос и там сделали своими наложницами» (Hdt vi. 138.1, iv. 142.2) (Вторая ссылка на Геродота является избыточной (Hdt iv. 142.2), поскольку речь в ней идет не о заявленном эпизоде, а о той оценке, которую скифы дают ионийцам, находившимся на службе у персидского царя Дария. Связующим звеном между двумя этими эпизодами может служить разве что упоминание о рабском статусе ионийцев — в первом случае афинских женщин (т. е. также иониянок) на Лемносе, во втором — самих ионийцев, которым, с точки зрения скифов, свойственна рабская преданность хозяину.). Включение отца Каллисто в число героев нынешней экспедиции являет собой отдельную проблему: Каллисто была прапрапрапрабабкой Аталанты.
87
Симон, Антандр, Кимон.
88
Сады античной древности начинаются именно с этого сада (Hom, Il ix.534, хii.312—15) (Из двух ссылок на «Илиаду» к калидонскому саду Энея относится только первая. Вторая никакого отношения к Энею и Калидону не имеет — в ней речь идет о теменосе, священном участке, выделяемом для бога или героя, который ликийцы выделили на берегу реки Ксанф Главку и Сарпедону, таким образом еще при жизни приписав им героический статус. Связь между двумя эпизодами может быть создана разве что через подробно пересказанную Фениксом все в той же IX песни «Илиады» историю о том, как калидонцы, почти уже осиленные штурмующими город куретами, уговаривают сына Энея Мелеагра сменить гнев на милость и вступить в бой и даже выделяют ему — при жизни — теменос (ix.577–580). Подобные подарки в греческой традиции крайне двусмысленны — ибо они фактически обрекают персонажа на героический статус, одной из главных характеристик которой является ранняя смерть. Мелеагр, вступивший все-таки в бой с куретами, поддавшись на уговоры жены, погибает вскоре после победы над последними — стараниями собственной матери, — и выделенный теменос «попадает по адресу». То же по сути происходит и с Сарпедоном, и с Главком, ни одному из которых не суждено вернуться из-под Илиона живым. Сарпедона убьет Патрокл, Главка — Аякс Теламонид во время битвы за тело убитого Патрокла.). Один из присутствующих, Подарг, по возвращении в Трою посадит следующий и после освобождения из плена получит новое имя — Приам. Именно в этом саду будет застигнут Ахиллом за сбором хвороста и взят в плен Ликаон (Hom, Il xi.34ff., xiii.746flf; Apollod, Ер iii.32) (Ложные ссылки на «Илиаду». Ссылка на Аполлония — верная.), который затем будет продан, выкуплен, возвратится в Трою и будет убит тем же человеком, который уже брал его в плен и который сам был взрощен «как дерево в прекрасном саду» (Hom, Il xviii.58) матерью — Фетидой. Самый идиллический сад — у Алкиноя (Hom, Od vii.l 12–21), самый завораживающий — у Зевса (Hom, Od xi.589) (Ложная отсылка с откровенной и непереводимой на русский язык игрой смыслов. В стихах 582–592 одиннадцатой песни «Одиссеи» речь идет о Тантале, претерпевающем муки в царстве Аида, и, в частности, о растущих у него над головой многочисленных плодах (яблоки, груши, гранаты, смоквы, маслины), до которых он, мучимый голодом, не может дотянуться. Сад этот, естественно, принадлежит не Зевсу, а Аиду (если только не идентифицировать последнего с Зевсом Хтонием). Но Тантал попадает в Аид и обрекается на «танталовы» муки именно Зевсом, за откровенный хюбрис (наглость смертного перед богами, превышение пределов, положенных человеку перед лицом богов), направленный против Зевса же. Слово «завораживающий» в оригинале — tantalizing.). Воспоминание о яблонях, подаренных Одиссею в юности отцом, — один из тех признаков, по которым Лаэрт опознает сына (Hom, Od xxiv.328—45) (Кроме десяти яблонь отец дарит наследнику еще и тринадцать груш, сорок смоковниц и пятьдесят виноградных лоз.); второй — шрам, оставленный вепрем (ibid).
89
Светлому «Ксанфу» и темному «Меланфу» суждено сойтись в поединке, хотя ставкой будет скорее земля, а не женщина (Ephorus cit. ар. Harpocration s.v. apatouria, FrGHist 70F22; Hellanicus cit. ap. schol. ad Plat, Sym 208d). В том месте и в то время верх с помощью хитрости возьмет «Меланф», согласно оракулу, который цитируют Полиэн и другие (cit. ар. Strategemata i. 19; Frontinus cit. ap. Strategemata ii.5.41), либо же с помощью Зевса (Lexica Segueriana s.v. apatouria) или Диониса, который, дабы помочь своему темному избраннику, облачается в черную козлиную шкуру (Plut, Quaest Conviv vi.7.2.692e; cf. schol. ad Aristoph, Ach 146; schol. ad Aelius Aristides Oratio Panathenaia 118.20. No