Страница 23 из 31
На ферме я застал свою старую знакомую, Балабаницу. В своем кунтушике с лисьей опушкой, румяная от мороза, гибкая, стройная, словно серна, — да разве мог кто еще на белом свете сравниться с этой вдовушкой! Зная, что Балабаница несколько неравнодушна ко мне — правда, в моем присутствии она старалась ничем этого не выдать, — я подчеркнуто любезно поздоровался с нею и даже как-то необычно кивнул ей головой. Затем спросил:
— Как дела, Балабаница? Идут?
Вопрос оказался сложным, она, видно, несколько растерялась, потому что в ответ ничего не сказала, а только пожала плечами.
«Когда я принялся осматривать Рашку, Балабаница вдруг заговорила.
— Как вы, доктор, не боитесь в такую ненастную погоду тащиться к нам один по полям? Вас когда-нибудь снегом заметет. Да еще этот волчище, что бродит в одиночку! Если он застигнет вас в горах, знаете, чем это кончится?
— Ну, этому волку несдобровать, если только он попадется мне на глаза! — ответил я. — Худо ему будет, уверяю вас! — И я свирепо сжал кулаки.
Но сердце мое пело, ах, как пело мое сердце! Я ведь знал, что она неравнодушна ко мне. Если женщина к мужчине равнодушна, ей все равно, заметет ли его снегом или загрызут волки!
Постояв немного молча, Балабаница взяла под руку одну из доярок и вышла с нею во двор. Было слышно, как они смеялись за большими дубовыми воротами. И я невольно представил себе, как сейчас подпрыгивает и волнуется на груди Балабаницы ее нарядный кунтушик, подбитый лисьим мехом и такой приятный с виду.
Вскоре я отправился обратно, опять тем же кратчайшим путем.
Строгий критик может спросить: «Но ведь вся эта история, которую вы рассказываете, — она тут, как говорится, ни к селу, ни к городу? Ну что общего между вашей Балабаницей и убийством несчастного профессора? Зачем вы, собственно говоря, отнимаете у нас время? И почему отвлекаете внимание от главного вопроса — кто убийца?»
Да, верно. Но вы припоминаете, что я вам говорил в начале этой главы? Я как будто предупреждал вас, что вопрос об убийце не самый главный вопрос в данном случае. При этом мне невольно вспомнилось маленькое происшествие, о котором вы только что узнали. Центральная тема этой маленькой истории — волк, страшный матерый волк-одиночка, тот самый, что уволок из кооперативной овчарни породистого барана. И это, естественно, потому, что этому проклятому волку отведено больше места, чем кому бы то ни было. Балабаница и та, если вы заметили, вспомнила о нем… И не без оснований. Впрочем, любой профессиональный литератор вправе критиковать меня. Ведь я ветеринарный врач и в правилах построения литературного произведения не так уж силен. Но все же уверен, что, какие бы доводы ни приводились, главное в этой истории не волк, а нечто совсем другое. Пускай он, щелкая зубами, тащится за мною следом, пускай все только о нем и говорят, пускай зловещая тень этого хищника займет три четверти печатного листа — волк никак не может быть в данном рассказе главной темой.
Вы спросите: а что же в таком случае главное? Судите сами. В конце концов, главной может оказаться корова Рашка. А почему бы и нет? Ведь пошел же я в Момчилово, несмотря на ужасную погоду, несмотря на вьюгу, махнув рукой на всех волков ради того, чтоб ее навестить? Как, по-вашему?
Но давайте все же вернемся к главному вопросу. Итак, кто убийца?
12
Они добежали до дома профессора почти одновременно. У входа Мария заколебалась на секунду и попятилась. Первому полагалось войти Хари, но он, прижав руку к сердцу, не мог отдышаться и, казалось, едва держался на ногах. Сидячая работа и систематическое недосыпание привели к тому, что он совершенно ослаб. «Боцман» выглядел куда лучше и не обнаруживал никаких признаков усталости, хотя он был намного старше их всех и пробежал это расстояние дважды. Но в глазах его был такой ужас, что Аввакум счел благоразумным оттащить его в сторону и сам прошел вперед.
Дверь кабинета была раскрыта настежь. Большой абажур отбрасывал на порог эллипсовидное зеленое пятно. Профессор сидел, как обычно, в своем «чудо-кресле», маленький, сгорбившийся, ужасно худой, с видом трагического примирения. Только руки его безжизненно повисли, как будто отделились от плеч, а голова опустилась вперед. Верхний шейный позвонок, выпятившись, сильно натягивал кожу на затылке, и в этом месте его тонкая, как у ребенка, шея казалась переломанной; неестественно выпученные остекленевшие глаза обнажали белок и смотрели как-то сердито, злобно. Верхняя часть тела не рухнула на стол только потому, что подлокотники кресла спереди были соединены широким ремнем. Лишенный возможности опираться на свои неподвижные ноги, профессор опоясывался этим ремнем, как это делают летчики, перед тем как выполнять фигуры высшего пилотажа или переходить в штопор. Так что верхняя часть тела профессора никак не могла упасть на стол.
Увидев все это через плечи Аввакума и Хари, Мария громко вскрикнула, подалась назад и зашаталась. Аввакум велел «боцману» увести ее на кухню и дать ей воды. А сам, подойдя ближе к профессору, взял его за правую руку — пульса не было. Пока он держал безжизненную руку профессора, в прихожей послышались голоса и по плюшевой дорожке деревянной лестницы стали с глухим стуком приближаться чьи-то шаги. Аввакум обернулся и — еще одна неожиданность — встретился с знакомым дружеским взглядом лейтенанта Петрова.
Но, как это ни странно, лейтенант не выразил ни малейшего удивления.
— Мертв? — тихо спросил он.
Аввакум кивнул.
— Из дома никому не выходить! — бросил лейтенант в раскрытую дверь.
— Есть никому не выходить! — ответили снизу.
Лейтенант подошел ближе и начал осматривать труп. На левом боку профессорского пиджака темнело липкое пятно.
— Пуля пробила левое предсердие, — тихо заметил Аввакум. Лейтенант поднял глаза.
— Эго можно определить по цвету крови и по интенсивности кровотечения, — добавил Аввакум.
Лейтенант вздохнул и, достав сигареты, предложил своему бывшему начальнику. Затем, подняв трубку телефона, набрал номер полковника Манова. У лейтенанта было такое выражение, будто это он пробил грудную клетку профессора и теперь готов отдаться в руки правосудия в ожидании сурового, но справедливого возмездия.
На другом конце провода, были, конечно, потрясены вестью о случившемся, и, судя по тому, как трещала мембрана и бледнело лицо лейтенанта, нетрудно было догадаться, что по проводам летят крепкие выражения — молодому офицеру было явно не по себе. Чтобы как-то защититься от сыпавшихся на его голову ударов, лейтенант воспользовался минутным затишьем и одним духом сообщил, что за пять минут до убийства в доме профессора находился Аввакум Захов и что он, слава богу, снова здесь. Притом имя Аввакума произносилось так, будто речь шла о каком-то чудодейственном спасательном поясе, который один-единственный может спасти человека, тонущего после кораблекрушения в бурных водах океана где-нибудь у зловещего мыса Горн. Впрочем, лейтенант уже дважды работал под руководством Аввакума и отлично знал ему цену.
Услышав имя Аввакума, на другом конце провода как будто несколько приутихли. После того как перестали звучать крепкие слова полковника, телефонный шнур с облегчением повис, а лейтенант облизал пересохшие губы. Он передал трубку Аввакуму.
— Добрый случай прислал тебя как раз вовремя, — начал полковник. Он говорил с напускным спокойствием, и голос его звучал хрипло и как-то неестественно.
— Напротив, — сказал Аввакум. — Он, этот добрый случай, сыграл со мной злую шутку, обставив меня на целых пять минут, которые оказались роковыми.
— А ты дай реванш, — посоветовал полковник. Он словно ослабил узду, и в голосе его, вырвавшемся на свободу, зазвучала вместо нот отчаянья надежда. — Непременно дай реванш, — продолжал он. — Ведь это, в конце концов, вопрос чести. Разве ты позволишь, чтобы тебя так вот обвели вокруг пальца! Это же совсем не в твоем характере.