Страница 22 из 31
— Боцман, давай-ка что-нибудь из «Веселой вдовы»! — кричит возбужденная Прекрасная фея. Глаза ее вызывающе горят, хотя блеск их уже не так ярок.
«Боцман» со свирепым выражением лица растягивает гармонь. Его огромные лапы, кажется, готовы кого-то раздавить. Аввакум нажал на рычажок кинокамеры: в объективе Хари и Прекрасная фея.
Вдруг сверху донесся голос профессора:
— Потише, не шумите!
Он прозвучал, как сигнал тревоги. Все замерли на какое-то время.
— Пойдемте в лес, — тихо предложила Прекрасная фея. — Хотите?
Обед прошел весело. Даже профессор несколько оживился. Перед тем как выпить свой кофе, он сказал:
— Я решаю, дети. — Он пристально всматривался в племянника и в Прекрасную фею. — Решаю труднейший ребус, какого мне еще ни разу не приходилось решать в жизни. — Он помолчал немного, отпил кофе и добавил: — Ужасный ребус! Должен вам признаться, дети, что я уже наполовину решил его. — Он почему-то по-прежнему пристально, не мигая, смотрел только на них. — Но до наступления сумерек я его окончательно одолею, будь он неладен. Можете не сомневаться!
— Непременно, дядя! — прощебетала Прекрасная фея. — Вы его решите, этот ребус, мы абсолютно уверены, что вы решите его, правда, Хари?
— О чем говорить, — буркнул в ответ Хари и зевнул. Он по-прежнему все время что-то чертил и мастерил в связи с предстоящей выставкой.
«Боцман» помог профессору подняться в свой кабинет.
Снег прекратился, полил дождь. Капли стучали по стеклу сердито и настойчиво. С пасмурного неба как будто уже начинали спускаться ранние сумерки.
«Боцман» тихонько спел несколько испанских песен, едва касаясь пальцами струн своей видавшей виды гитары. Потом вдруг опустил руки и умолк.
Молчали и остальные. Был слышен лишь перестук дождевых капель по оконным стеклам. Казалось, будто это не капли ударялись о стекло, а стучали чьи-то костлявые пальцы.
— С профессором творится что-то неладное, — сказал «боцман».
— Почему? Что с ним может быть? — равнодушно спросил Хари.
— С ним творится что-то неладное, — упрямо стоял на своем «боцман».
Он сидел неподвижно, словно бы прислушивался к самому себе, потом положил гитару на плечо и, бесшумно ступая, сгорбившись, неторопливо удалился к себе на кухню.
— Что-то стало прохладно, — сказала Прекрасная фея. — Вам не кажется, что стало заметно холодней? — Она посмотрела на Аввакума, но тот в это время глядел в окно. По стеклу струйками стекала вода.
— Возможно, — кивнул Хари.
— Послушайте, — продолжала она. — Вам не кажется, что нам пора уходить отсюда?
— Это идея, — улыбнулся Хари. — Нам бы стоило пойти в кино. Тут рядом идет какой-то веселый фильм.
— Куда угодно, только давайте уйдем отсюда. Неужели вам не холодно?
Хари поднялся наверх предупредить дядю, что они уходят.
Пока Прекрасная фея надевала пальто, Аввакум сделал еще несколько снимков. Говорить ему не хотелось, и надо было чем-то заняться. Когда по лестнице стал спускаться Хари, Аввакум направил на него аппарат и снова прошуршала бобина.
— Неужели тебе не надоело? — завопил Хари.
— Нам надоело ждать тебя! — топнула ногой Прекрасная фея.
— Потише, не шумите! — глухо отозвался профессор.
Голос его казался сиплым. Аввакум повторил про себя слова «боцмана»: «С профессором творится что-то неладное», и по его спине побежали мурашки. Профессор как-никак человек пожилой, и притом он слишком изможден.
Когда они вышли на середину улицы, им в лицо подул резкий ветер и, чтобы защититься от хлынувшего дождя, им пришлось обернуться кругом. И тут почему-то все трое как по команде посмотрели на окно профессорской комнаты, словно их вынудили это сделать. Огромный абажур высокой настольной лампы сиял мягким зеленоватым светом. Профессор сидел в своем «чудо-кресле», чуть подавшись вперед, и сердито смотрел им вслед.
— Бр-р-р. холодно! — вздрогнула Прекрасная фея. Она повернулась и побежала навстречу дождю.
«Он и до обеда смотрел точно так же», — подумал Аввакум. Они с Хари молча пошли дальше и догнали Марию.
— Вы плететесь как на похоронах, — запротестовала она. — Нельзя ли побыстрей?
В это мгновение они услышали позади себя голос «боцмана».
Он бежал, размахивая руками, и что-то кричал, но зачем они ему понадобились, и что он хотел, понять было трудно.
Приблизившись, он чуть было не упал. Лицо у него было мокрое. Массивная челюсть дрожала, и от этого слова изо рта вырывались с большим трудом.
— Вернитесь, — шептал он. — Ради бога, вернитесь!.. С ним что-то случилось!.. Страшное!
— Что страшное? — подбежав к нему, закричал Аввакум. Ухватившись руками за борта белого халата, он с силой тряхнул толстяка. — Что страшное? — повторил он.
— Помогите, — заплакал «боцман», — Профессор убит!
11
Кто же убийца? Кроме всего прочего, это просто интересно. Хотя профессор был и нелюдим, но он был хороший человек… и еще более хороший гражданин и каждый мало-мальски знавший его, наверное, не успокоится до тех пор, пока не поймет, кто же, черт возьми, посмел поднять на него руку. Что касается меня, то, восстанавливая эту историю по рассказам Аввакума, на основе суждений других лиц, а также на основе собственных впечатлений, я пришел к выводу, что вопрос о том, кто его убийца, отнюдь не самый интересный и, как говорится, не узловой во всей этой истории.
В тот день я спустился в Момчилово: мне давно уже не терпелось повидать корову Рашку — королеву высоких надоев нашего животноводческого района. Положив в карман несколько кусочков сахару и закутав голову шерстяным шарфом — было очень холодно, метель не прекращалась, — я направился кратчайшим путем на момчиловскую ферму. В лощине, недалеко от Даудовой кошары, я заметил волчьи следы. Волков в эту зиму было особенно много, видимо, в связи с тем, что стояли большие холода и выпало много снегу. Появляясь стаями то тут, то там, зверье творило много пакостей. Шли упорные слухи о каком-то матером волке, который в одиночку рыскал по полям между Момчиловом и Триградом, наводя страх на пастухов и работников кооперативной сыроварни. Говорили, что этот хищник был ростом с теленка, а своим хвостищем до того здорово заметал снег — что твой снегоочиститель. Много толковали о том, какие у него страшные зубы и глаза, но на меня, ветеринарного врача, подобные разговоры не производят ровно никакого впечатления. Верно, был случай, когда на Николин день волчище этот сумел каким-то таинственным образом проникнуть в Кестенскую овчарню и утащить огромного породистого барана. Мои друзья в Кестене здорово тогда приуныли — на этого барана они возлагали, и не без оснований, большие надежды, заботясь о естественном приросте овечьего стада. Они вступили с триградцами в соревнование по части прироста поголовья овец, и после трагической гибели этого барана надежда выйти победителями если не совсем, то в значительной степени рушилась.
Таи вот, когда я шел кратчайшим путем на момчиловскую ферму, я заметил на снегу волчий след и тут же вспомнил проклятого волка. В том, что это были именно его следы, не могло быть сомнений, потому что он в отличие от прочих имел мизантропическую привычку бродить по свету в одиночку. Много всяких мыслей появилось у меня при виде этих следов, меня даже подмывало вернуться обратно — я ведь не давал корове Рашке обещания, что непременно приду проведать ее, и притом именно в этот день. Погода стояла скверная, холодный ветер наметал сугробы. В такое время куда приятнее сидеть дома у очага, подкладывать в огонь дровишки и печь в золе картофель.
Вот какие мысли приходили мне в голову, когда я чуть ли не бегом пробирался на момчиловскую ферму, то и дело оглядываясь на следы косматого зверя. Видимо, порывистый ветер заставлял меня все время оборачиваться.
Как бы там ни было, но я добрался до фермы благополучно и даже в приподнятом настроении, а увидев красавицу Рашку в отличном здоровье, так обрадовался, что готов был облобызать ее.