Страница 33 из 71
Кийоми с готовностью кивнула.
— «Сошедший с неба» действительно не согласен с этим опасным духом.
— А что, он не может осуществить свои разумные требования?
— Нет, не может. Священного императора боготворят по всей стране, а в действительности он не настолько всемогущ, как считают люди. Большинство японцев этого не замечают, потому что благородный Тэнно слишком умен, чтобы отдавать приказы, которые все равно будут всячески обходиться. Он с большей охотой доводит до людей свою точку зрения с помощью маленьких жестов, награждая, например, определенных лиц орденами. Таким образом он дает понять, что разделяет желание того или иного человека.
— А что, разве все знали, чего хочу я, или чего хотим мы оба?
Она улыбнулась с чувством превосходства.
— Теперь — да… Ведь весь мир, естественно, поинтересовался, почему именно ты получил орден. И можешь себе представить, что мой отец и его друзья постарались, чтобы мир узнал это. Поэтому все поддержали нас.
— За исключением властей моей страны, — с горечью заметил Равенсбург.
— Да, это, конечно, очень жаль. Наши друзья рассчитывали, что посол поймет, какая цель преследовалась награждением, и сделает так, что Берлин… — Она не закончила фразу.
Равенсбург пожал плечами.
— На такие тонкости мы не способны. У нас заменяют их принципами. Но пойдем, девочка, сейчас начнется дождь — тучи уже собрались.
Той же дорогой они пошли обратно, но едва успели сделать несколько шагов, как упали первые капли. Равенсбург хотел затащить Кийоми под густые ветви серебристой ели, но она запротестовала.
— Зачем? Я люблю дождь, Герберт. Такой парк начинает по-настоящему жить только тогда, когда влага смачивает растения.
Она была права. Парк Никко в дождь был еще красивее. Ярче засияли окрашенные в красный цвет колонны храмов и фарфоровые плитки, устилающие их крыши.
Пестрые листья выглядели так, словно были покрыты глазурью. От земли, травы и кустарника исходил терпкий аромат. Под ударами тяжелых капель проснулось озеро. Его задремавшая было гладь пришла в движение.
— Скажи-ка, Герберт, а ты говорил и с доктором Зорге относительно своих планов? — внезапно спросила Кийоми. — Я имею в виду, он знает, что ты хочешь бросить работу?
— Да, но он единственный в посольстве, кому я сказал об этом. А почему ты спрашиваешь?
Она уже пожалела, что задала вопрос, так как все равно не могла ему раскрыть, что она имела в виду.
— Я не знаю, заслуживает ли он такого доверия с твоей стороны, — не очень удачно попыталась вывернуться Кийоми. — Мы, женщины, порой не можем обосновать свою настороженность, можем только чувствовать ее.
— Я знаю, пресловутая женская интуиция, — ответил Равенсбург. — Но она иногда может ввести в заблуждение, Кийоми. Зорге уже доказал мне свою порядочность и сделал это очень убедительно.
— Недавно?
— Да нет. С тех пор прошло какое-то время. Но этого с меня достаточно. Я как-нибудь расскажу тебе.
— И все-таки не сердись на меня — настаивала она, — но у меня есть вполне определенное предчувствие, что ты не должен ему доверять во всем.
— Я понимаю твои чувства, любимая. В тебе говорит совершенно естественное негативное отношение женщины, уважающей себя, к человеку, женщин презирающему. Признаться, Зорге — это акула, его интересует лишь женская плоть, а что касается сердца женщины, то он к нему не прислушивается. Такой женщине, как ты, он должен быть неприятен! Но как мужчина я подхожу к нему с другими мерками. Если он не может любить и не имеет счастья быть любимым, то мне его по-честному жаль. Ты же его презираешь за это. Однако он не обычный человек, он сильная личность, которая спокойно может позволить себе несколько экстравагантных выходок. Тот, кто настолько превышает средний уровень, неизбежно не укладывается в обычные рамки.
Кийоми знала гораздо больше и потому упрямо стояла на своем.
— «Не укладывается в рамки» — слишком мягкое выражение для определения этого дикого, своевольного человека. Зорге признает на земле только себя и больше никого. Он нигилист по отношению ко всем и ко всему, кроме самого себя. Поверь мне, Герберт, этот человек пойдет по трупам, если этот путь покажется ему короче. Он пройдет и по тебе, не моргнув глазом.
Равенсбургу было не по себе, что все время приходилось защищать своего друга только потому, что он был совсем не таким, как все остальные.
— Мир, быть может, и обойдется без доктора Зорге, как ты считаешь, а посольство — нет. Он наиболее информированный человек из всех наших. Для Тратта по крайней мере он незаменим.
Кийоми пришлось в душе признать, что все ее попытки предостеречь возлюбленного в отношении Зорге не дали результатов. Равенсбург был раз и навсегда убежден, что никакая женщина не может судить этого мужчину.
— Есть только одно, — внезапно заговорил он, — что могло бы сделать из меня смертельного врага Зорге: если он взглянет на тебя так же, как смотрит на других женщин.
Она непроизвольно остановилась.
— Если он так сделает, Герберт, я обещаю, это будет его концом!
…На Гинзе, ярко освещенной главной улице Токио, оживленное движение. Мокрый асфальт блестит под лучами множества разноцветных ламп, пылающих перед входами в театры и кино. На тротуарах толпы людей медленно движутся мимо витрин, освещенных до полуночи. Японцы любят «пощупать товары своими глазами».
Рихард Зорге отдался на волю этого потока гуляющих. Его походка, небрежная одежда и помятая шляпа очень хорошо вписывались в толпу. Точно так же были одеты многие другие мужчины в Токио. Сзади Зорге свободно можно было принять за японца.
Однако человек, который его настойчиво преследовал, знал, с кем имеет дело, и не выпускал Зорге из поля зрения. Сам полковник Одзаки приказал ему следить за каждым шагом Зорге, за каждым его жестом. Хоруму не должно сбить с толку, даже если Зорге будет бесцельно прогуливаться по городу. «Все, что делает этот человек, — сказал полковник Одзаки, — имеет совершенно определенную цель». Поэтому и Хорума был убежден, что у Зорге есть какая-то цель. Возможно, он шел на явку, хотел получить или передать информацию. Начальник обещал Хоруме, что повысит его в должности, если он успешно выполнит задание.
Вскоре Зорге перестал лениво прогуливаться, ускорил шаг, свернул в ближайший переулок и направился прямо к ресторану «Старый Гейдельберг».
У входа он вдруг обернулся и снял с подчеркнутой вежливостью свою старую шляпу перед служащим военной контрразведки.
— Я прошу извинить меня, высокочтимый господин, — обратился к нему Зорге, — если вас утомила моя продолжительная прогулка по городу… Разрешите пригласить вас войти в это заведение и быть моим гостем.
Хорума был так ошарашен, что не смог вымолвить ни слова. Лишь спустя некоторое время он, заикаясь, начал бормотать о том, что «господин ошибся», и сделал вид, что хочет пойти дальше. Он, конечно, рассчитывал, что спрячется за ближайший угол и не выпустит из виду вход в ресторан.
Зорге громко расхохотался.
— Разве ты не знаешь, мой ягненочек, что у этого заведения два выхода? Давай-ка, бедняга, заходи вместе со мной, иначе я сейчас же выйду черным ходом!
Зорге спустился в ресторан. Хоруме ничего не оставалось делать, как последовать за ним. Иначе он его потеряет. Главное — чтобы полковник не узнал, как Зорге его осрамил.
Служащие «Старого Гейдельберга» громко и весело приветствовали своего постоянного посетителя. Коренастые официантки-японки даже засияли от удовольствия, когда увидели Зорге: он всегда давал щедрые чаевые.
— Ты, конечно, сразу строишь кислую рожу, когда появляется такой видный мужчина, как Зорге, — бросила презрительно одна из девушек официанту-европейцу. — Вы, мужчины, еще более завистливы, чем женщины.
— Если б все мужчины были похожи на Зорге, — ответил Бранкович, — тогда ни одна женщина в мире не была бы замужем.