Страница 41 из 59
Как только возникло имя Кирилла, Пестель понял, что ситуация раскручивается еще более серьезно, чем он думал. Если Окружение сумело убедить Саморяда, что он, Пестель, хоть как-то связан с Кириллом, можно идти и заказывать себе могильный крест.
А этого не хотелось. Хотелось жить. Сейчас, когда в кармане лежал адрес Наташи, жить хотелось особенно сильно. Пожалуй, такого желания жить он не испытывал никогда.
– Слушай сюда, Иван Петрович. – Пестель перешел на «ты», и для удобства, и для пущего эффекта. – Во-первых, в твою херню про то, что ты хотел меня раскрутить, я не верю. Ты, конечно, знал о готовящемся покушении, и Окружение убедило тебя что меня надо подставить. И ты теперь думаешь так, как думает Окружение.
Иван Петрович попробовал возразить.
Пестель не позволил:
– Во-вторых, ссора со мной – это, может быть, главная ошибка твоей нелепой жизни. Окружение возревновало меня к тебе, решило убрать, это понятно. Неясно, зачем ты его послушался, но это, Вань, уже твои проблемы. И наконец, в-третьих, самое главное. Эпоха «неуставного капитализма» завершилась. Чикагские перестрелки остались в прошлом. Твое Окружение этого еще не понимает, но это так и есть. Теперь с такими, как ты, проще, а главное, эффективнее расправиться по закону, понимаешь? Теперь не к киллерам надо обращаться, а к государству. Оно поможет. И более того, сделает это с удовольствием. Большинство капиталов в нашей замечательной стране нажито нечестным путем – такое время было! – и проблема заключается только в одном – до кого дойдут руки государства, а на кого оно этими самыми руками махнет.
– Ты что, Пашка, мне угрожаешь? – взревел Саморяд.
– Да, Ванька, – усмехнулся Пестель. – А что мне еще остается? Так вот. Твои козлы пугают тебя моими связями Кириллом? Вздор! Запомни: я с отморозками дела не имею. Тогда подумай своей головой, только своей, она ведь еще не разучилась мыслить, я надеюсь, – зачем мне Кирилл, чтобы лишить тебя всего – и денег, и свободы? К чему мараться когда все можно сделать куда проще. Необходимо, чтобы несколько бумаг, которые есть у меня, пошли в ход. Тебе рассказать, что это за бумаги?
– Но ведь ты тогда тоже сядешь, – прохрипел Саморяд.
– А это, Вань, как суметь договориться с теми, кто будет сажать. Я могу получить условный срок, если, например, окажется, что я все делал под давлением. А потом, если тебя успокоит, что в «Матросской Тишине» мы будем сидеть с тобой в одной камере, – хорошо, пусть будет так.
– Я тебя… – прошипел Саморяд сквозь зубы.
– Убьешь? – даже как будто обрадовался Пестель. – Это правильно. Как там твой отец говорил: «Нет человека – нет проблемы»? Ох, предупреждал я тебя, Ваня, что эта теория до добра не доведет. Кстати, вспомни, что мне очень хорошо известны случаи, когда, как и с кем именно ты решал свои проблемы подобным образом. Конечно, нужно меня уничтожить. Лучше прямо сейчас, здесь. Только есть одно «но»… Я ведь тебе никогда не верил, Вань. А с тех пор, как Окружение вошло в силу, верить вообще перестал. Поэтому документы спрятал у одного очень надежного человека в одном очень надежном месте. Надо ли тебе говорить, в каком случае они будут обнародованы? Правильно. Как только в передаче «Дорожный патруль» сообщат об очередном заказном убийстве в Москве. Вообще, Вань, скажу тебе честно: так грубо и резко расставаться с человеком, который знает о тебе все, – глупость, нелепость и бред. Ты сам навалил проблем на свою задницу. Но я в последний раз, заметь, – выручил тебя. Видишь, как я все здорово устроил: я не могу обнародовать документы, потому что для меня это будет означать массу неприятностей, мне не нужных. А ты не можешь покончить со мной, потому что для тебя это будет означать «Матросскую Тишину».
Пестель блефовал. Нет, документы, конечно, имелись всякие, но хранились они у Пестеля дома, в сейфе. Не было у него такого надежного человека, кому бы он мог их передать. Да и воевать с Саморядом до вчерашнего дня он не собирался.
– Ты хочешь, чтобы я теперь всю жизнь зависел от тебя? – спросил Саморяд.
И Пестель понял, что он ему поверил.
– А это, Иван Петрович, проблемы не мои, – сказал Павел Иванович с улыбкой. – Мы с тобой жили припеваючи. На хрена ты разрушил эту жизнь, сам себя спрашивай. – Пестель поднялся, давая понять, что разговор окончен. – И запомни: ты променял меня на свое Окружение. Я работать с тобой больше не буду никогда. Но постарайся сделать так, чтобы я о тебе забыл.
Когда Пестель вышел, Саморяд некоторое время сидел, глядя в одну точку. Колени его подло дрожали.
Он поднял трубку:
– Пестель – предатель. Но вы, идиоты, не продумали операцию до конца. Всем собраться у меня через десять минут! Будем думать, как уничтожить этого человека.
Он положил трубку и со всей силы ударил кулаком по столу:
– Уничтожить!
Больше всех на свете ненавидел Иван Петрович людей, которые демонстрировали ему свое превосходство. Этого превосходства он не мог простить никому и никогда.
Как только Пестель вышел из кабинета Саморяда, у него, как нарочно, заныла рука. Погладил ее, пожалел. Прошел к себе. Положил в портфель несколько важных бумаг, которые не хотелось оставлять.
Подумал: «Удивительное дело, но, кроме бумаг, здесь нет ничего, что мне хотелось бы взять. У людей там фотографии какие-то стоят в кабинете, памятные вещи. А у меня – ничего».
Сел в свою «бээмвуху», которую уже научился водить левой рукой, достал из кармана адрес и поехал.
Саморяд так просто не отстанет, это ясно. Что именно он предпримет – вот вопрос. Вопрос, конечно, важный, но вот думать над ним совсем не хотелось.
Странное дело, об этой истории, от которой зависела его жизнь, думать вообще не получалось. Он, Павел Иванович Пестель, человек абсолютно разумный, практичный, самостоятельный, совершенно не хотел размышлять над тем, что ему предпринимать дальше в той смертельной ситуации, в которую он попал. Почему-то ему казалось – уж не впервые ли в жизни? – что жизнь сама вывернет куда надо.
А хотелось ему думать, точнее, мечтать о том, как он сейчас приедет к Наташе и как она встретит его. И… Дальше даже мечтать было страшно.
Неожиданно для себя Пестель подумал: «Влюбленный – это человек, который жить не боится, а вот мечтать опасается».
Наташа почему-то загородила ему весь мир. Буквально. Ощущение было странное, непривычное, но, надо признать, очень приятное.
У него в кармане лежал адрес. Это придавало жизни смысл.
Все остальное почему-то смысла не придавало и значения не имело. Во всяком случае, пока.
ПЕСТЕЛЬ И НАТАША
Увидев Наташу, Павел Иванович сделал шаг ей навстречу.
А Наташа, увидев Пестеля, остановилась.
И Пестель ужасно испугался, что она сейчас развернется и пойдет куда-нибудь в сторону, демонстрируя, что вовсе общаться с ним не хочет.
Как всякий влюбленный человек, Павел Иванович совершенно не предполагал, что его любовь может для другого человека оказаться некстати. Но вот увидел Наташу, впервые подумал об этом и испугался.
Нормальный, тем более немолодой мужик уже при первом взгляде на женщину понимает, что у него может с ней начаться: легкий флирт, типа, «борьба с простатитом» или отношения серьезные, построенные на паническом страхе потерять.
Только что в кабинете Саморяда, когда не метафорически, а самым буквальным образом решался вопрос о его жизни, он не боялся вовсе. А сейчас – пожалуйста, струсил. Будто вопрос о жизни решался не тогда, а именно теперь…
Наташа постояла немного, улыбнулась, подошла:
– Так это, значит, вы приходили сегодня в редакцию и интересовались мной?
Пестель кивнул.
– Но как же вам дали мой адрес? Кто? У нас категорически запрещено давать домашние адреса сотрудников.
– Здравствуйте, Наташа. – Павел Иванович понял, что испытывает неведомое ему чувство неловкости. – Видите ли, мы живем в такой стране, где любые проблемы можно решить с помощью денег. Все зависит только от суммы. Если ядерные секреты продаются, то уж адрес журналиста… Только вы, пожалуйста, ваших сотрудников не браните. Они ведь такие же люди, как и все. Чего бы им вдруг быть другими, правда?