Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 16 из 35



Кендрик обвел взглядом площадь. Вывеску «Апельсиновая пахлава» он увидел сразу. Крошечная лавчонка.

– Ваши люди, как всегда, правы, – сказала темноволосая молодая женщина в элегантном черном костюме, изящной шляпке и с миниатюрным фотоаппаратом в руке. Сделав несколько снимков Эвана Кендрика в момент, когда он входил в пекарню на рыночной площади Сабат-Айнуб, она убрала фотоаппарат в сумку и обратилась к низкорослому вальяжному арабу средних лет: – А на базаре его все-таки заметили?

– Как будто бы да! Во всяком случае, обратили внимание на мужчину, который бежал вслед за полицейскими. Странно, конечно, потому что обычно бегают от полицейских, – сказал агент-осведомитель, не сводя глаз с пекарни.

– Так видели его там или нет?

– Дело в том, что никто не видел, куда он потом подевался. Конечно, все были потрясены случившимся, то есть я хочу сказать, что истеричные люди склонны к сбивчивости в изложении фактов. Новое, как известно, возбуждает, старое забывается…

– Вы просто великолепны! – Женщина мило улыбнулась. – И ваши люди тоже.

– Стараемся, л’аниса[20] Калейла, – сказал араб. – Если не будем выкладываться, придется столкнуться с альтернативой, с которой предпочитаем не сталкиваться.

– А при чем тогда пекарня? – спросила Калейла. – Есть какие-либо соображения на этот счет?

– На этот – никаких! Лично я не терплю пахлаву. Мед, скажу я вам, прямо-таки льется ручьем. А евреи обожают это кушанье. Вы, конечно, знаете!

– При чем тут евреи? Я, к примеру, тоже люблю.

– В таком случае и он, и вы, и все забыли, какую кашу однажды заварили турки.

– Не думаю, что объект наведался в пекарню ради пахлавы. И уж тем более не ради экскурсов в историю турецкой версии относительно происхождения египтян и израильтян.

– И это говорит дочь Клеопатры? – улыбнулся осведомитель.

– Дочь Клеопатры никак в толк не возьмет, о чем, черт побери, говорите вы! К вашему сведению, я просто пытаюсь кое в чем разобраться.

– В таком случае не лучше ли начать с армейской машины, которая после салята ждала объект в паре кварталов севернее его отеля. Это имеет, на мой взгляд, существенное значение.

– Чепуха! Наверное, у него есть друзья среди военных.

– В Маскате, л’аниса Калейла, расквартирован лишь гарнизон султана.

– Ну и что?

– А то, что офицеры дважды в месяц подвергаются ротации, то есть их переводят из города на пограничные посты вдоль границы с Южным Йеменом.

– Ну, переводят и переводят… Что в этом такого?

– Я хочу сказать о двух вещах. Во-первых, я считаю, что это просто невероятное совпадение, когда объект по прошествии пяти лет с легкостью находит старинного приятеля в гарнизоне, который каждые две недели подвергается ротации.

– Мало ли что! Необычное совпадение, но вполне возможное. А какое ваше второе соображение?

– Второе соображение полностью исключает упомянутое первое. Дело в том, что в эти дни ни одна гарнизонная машина не подобрала бы по пути иностранца без распоряжения верховного главнокомандующего.

– Султана, что ли?

– А кого же еще?

– Не придумывайте! Султан загнан в угол. Зачем ему иностранец? Одно неверное движение, и ответственность за гибель заложников ляжет на него. К тому же, если это случится, американцы не оставят от Маската камня на камне. Он это понимает.

– Думаю, султан также понимает, что несет большую ответственность и за то, что он сделает, и за то, чего не сделает. А не лучше ли выяснить, что предпочли бы сделать в подобной ситуации другие? Разве такая мысль не могла прийти султану в его умную голову?

Калейла пристально посмотрела на осведомителя:

– Если предположить, что армейская машина отвезла объект на встречу с султаном, она ведь через какое-то время и обратно его привезла, не так ли?

– Да, это так! – согласился ее собеседник. Его голос прозвучал ровно, будто ему было понятно, куда она клонит.





– Получается, не сразу привезла объект назад, то есть о чем-то они все-таки беседовали. И если объект предложил какой-то выход из создавшегося положения, он не был сразу отвергнут. Так?

– Скорее всего, так, л’аниса Калейла.

– Хорошо бы узнать, что именно было предложено.

– Для всех нас в высшей степени опасно не знать этого! – кивнул араб-осведомитель. – Гибель двухсот тридцати шести американцев – это катастрофа. Решается судьба нации. Моей нации, добавлю я. Так что я сделаю все, зависящее от меня, чтобы она осталась нашей. Вы меня понимаете, дорогая Калейла?

– Понимаю…

– В самом деле? У вас ведь было гораздо больше преимуществ в Средиземном море, чем когда-либо у нас, в нашем Персидском заливе. Кажется, наступило наше время. Думаю, никому не удастся нас остановить.

– Я очень хочу, друг мой, чтобы это время наступило.

– Так сделайте то, что должны, л’аниса Калейла.

– Непременно! – Она достала из сумки короткоствольный автоматический пистолет, затем извлекла обойму с патронами. Вставила ее в основание рукоятки. – А теперь уходите! – сказала она. – Мы понимаем друг друга, и сейчас вам лучше оказаться в другом месте. Пусть вас там увидят, но только не здесь.

– Да благословит вас Аллах!

– Лучше отправлю объект к Аллаху! Пусть помолится об успехе своего дела. Уходите! Объект выходит из пекарни. Я пойду за ним и сделаю то, что должна. У вас в распоряжении минут десять-пятнадцать. Ровно столько, сколько нужно, чтобы оказаться вместе с остальными совсем в другом месте.

– Вы защитите нас, не правда ли? Вы – сокровище! Будьте осторожны, дорогая Калейла.

– А ему… Словом, дайте ему знать, чтобы на время затаился, а то становится чересчур назойливым!

– Я прямиком в мечеть Звади. Потолкую с муллами и муэдзинами. Святым глазам, как известно, вопросов не задают. Это недалеко. Я буду там минут через пять.

– Счастливо! – сказала Калейла и сразу направилась к фонтану.

Кендрик вышел из пекарни, повернул направо и зашагал в сторону квартала с весьма сомнительной репутацией.

Калейла остановилась как вкопанная. Он что, с ума сошел? Неужели не знает, что там запросто могут убить? А ей что делать? Черт возьми, вырядилась как идиотка! Она сняла шляпу, затолкала ее в сумку. Нащупав рукоятку пистолета, крепко сжала ее. Господи, он погубит и себя, и ее! Как поступить? Времени для раздумий не оставалось, и она поспешила за ним.

Эван Кендрик шагал по разбитой мостовой неопрятной и неряшливой улицы. По обеим ее сторонам лепились друг к дружке глинобитные развалюхи, побеленные мелом пополам с синькой. Иногда между ними вклинивались коробки домов из песчаника – либо с пустыми глазницами окон, либо с полимерной пленкой вместо стекол, а то и просто с брезентом. Повсюду провисали оголенные электрические провода, грозившие всему живому смертельной опасностью.

Вечернее влажное тепло, смешанное с ароматами арабской еды, остро попахивало гашишем и тлеющими листьями коки.[21]

«Вот такие дела, конгрессмен! – усмехнулся Кендрик. – Вы совсем близко от преисподней – уже и смрад доносится со сковородок, на которых поджариваются грешники». Но, если честно, точно так же воняет летом и в Нью-Йорке. А здесь, в этом своеобразном арабском гетто, вытянутом вдоль не контролируемой властями полосы Оманского залива, как и прежде – нищета, запустение, наркотики и контрабанда.

Время от времени до него долетали взрывы смеха.

Кому нечего терять – тот всегда весел и бодр. Кто ж этого не знает! Влачат жалкое существование, но не унывают. Жизнь вообще-то удивительная штука! – пришла ему в голову мысль, хоть и не новая, но справедливая.

Эван Кендрик ударился в философские размышления.

Люди легко мирятся с неудобствами, а трудности, порождаемые бытом, с годами так или иначе забываются. Но если… Нет, не то!.. К примеру, у многих народов есть опыт тысячелетних страданий и мук, у некоторых опыт инквизиции, костров и виселиц, у других – массовых убийств, однако весь этот опыт ничто в сравнении с опытом труда, торговли, общения и дружеских задушевных бесед. Жаль, что рядом нет Мэнни Вайнграсса! Кендрик вздохнул. Да, так вот, пожалуй, опыт печали наиболее устойчив. Но если бы он взял верх над опытом счастья, которое каждый понимает по-своему, нельзя было бы жить на земле. Между прочим, у любого народа, многочисленного и крохотного, цивилизованного и не очень, свое представление о прекрасном. Например, у арабов слово «красота» и слово «верблюдица» обозначаются одинаково – «джамиля». И неудивительно, потому как для древних кочевых бедуинов не было ничего прекраснее этого двугорбого животного. Зато верблюду не пройти сквозь игольное ушко!.. Красивая метафора, спору нет, вот только в ее основе ошибка перевода, поскольку в оригинале не верблюд, а канат.

20

Госпожа (араб.).

21

Кока – кустарник, листья которого содержат кокаин.