Страница 27 из 29
- А я, знаете ли, стал здесь бесстрашен. С тех пор как здесь оказался и понял, что деваться некуда (вы тоже поняли), ничего не боюсь. Знаете, почему писатели много пишут? Потому что смерти боятся. Писательская неудержимость - от страха смерти, от желания запомниться, сохраниться в памяти, ни от чего больше... А я и смерти не боюсь уже - зачем писать? Да и для кого мне писать? Для России, которая, разинув рот, ждет моих откровений, что ли?.. Я вот пожил здесь и увидел, что тут шакал на шакале, и печенки выедают друг другу. На всех один пирожок, да и тот не ими печенный, вот и следят, чтобы кусков перекраивать не пришлось. Я здесь кому нужен? Как собака, которая не научилась ни лизать, ни гавкать: и здесь я чужак, и России у меня уже не будет...
Официант вытянулся, даже бумажный цветок у него на картузе шевельнулся от любопытства.
- Будет у тебя Россия, - с пьяной надежностью посулил Отто, - мы ее создаем. Война не окончена, Иван. Ты дезертир на войне, пусть ты еще не в наших рядах с оружием, но ты дезертир из своей армии! А Россию мы создавали и создаем ее, поверь, все больше. И Грузию! И Украину! Такими, как нам надо...
- Закрой пасть! - сказал официант. - Заткнись, москаль, потому что Украина сама по себе. И не тяни лапы к ней! Эй, хлопцы!
От столика в углу зала повернулись на официантский призыв три хмурые фигуры с широкими плечами. От них веяло не то чтобы силой, больше свирепостью и готовностью бить всякого, на кого укажут. Официант стоял над столиком, глядя на подвыпившего Отто и на трезвых Ивана Спиридоновича с Виктором со всевластием вышибалы из портовой забегаловки.
Бармен, не двинувшись с места, протянул руку и нажал клавиш на табло за стойкой. Владельцы наушников заерзали, наверно, пошла принудительная трансляция, из динамиков возник сухой требовательный голос:
- Кто здесь решил пошуметь? Тот, кто еще раз повысит голос, ночевать будет в полиции!
Отто молча поднялся из-за стола и, обойдя официанта, подошел к бару. Спросил разрешения у хозяина и взял микрофон.
- Я из Германии, - сказал Отто. - Многие из вас оказались здесь, потому что были моими друзьями во время войны, пусть мы даже были незнакомы тогда. Но в ту пору мы были заодно. И не окончена та война, еще не окончена!
Он ударил кулаком по стойке и вернулся к своему столику. Зал молча наблюдал, как он шел. Три плечистые фигуры повернулись к официанту. Он дождался, пока Отто миновал его, и вежливо обратился к немцу:
- Сюда, знаете ли, всякие ходят, иногда и пугнуть невредно.
- Принеси водки, - сказал Отто и даже не взглянул в сторону официанта.
Тот поправил цветочек на картузе и поплыл к бармену.
- Господи боже, - сказал Иван Спиридонович, - да запишите вы эту сцену и продайте ее советской пропаганде, вам же большие деньги заплатят. Господи боже мой!
- Молятся не здесь, - сухо сказал Отто, - молятся в церкви.
Иван Спиридонович встал и, шаркая ногами, пошел к выходу. Отто и Виктор молча глядели ему вслед. Официант в коротких штанишках и красивом картузе принес графинчик для Отто. Немец снова не заметил его, и тот бесследно исчез.
- Ты здесь часто бываешь? - спросил Отто и плеснул в рюмку только себе.
- Нет, не часто, - ответил Виктор. - Между прочим, мой советский знакомый задал точно такой же вопрос. Здесь неинтересно.
- Почему же? - Отто обвел взглядом столики и стены. - Самодержцы, самовары, сарафаны плюс представители других славянских народов. Призраков прошлого здесь более чем достаточно, но ведь мы торгуем призраками будущего!
Виктора уже удивляло, насколько "Русское аудио" заурядно - все здесь было скучно и уравновешенно, как в казарме. С музыкой, преподносимой по секрету на ушко.
- А помнишь? - сказал Виктор. - Сразу после войны американцы открыли у себя при казармах в Мюнхене этакие бары-столовые, где знакомились с длинноногими голодными немками. С той поры у тебя в стране и расплодились негритята.
- Милый мой, - сказал Отто и долил себе в рюмку, - на этот раз американцы, прости за выражение, поимеют не растерянных баварских фрейлейн, а нас с тобой, в первую очередь меня, если не будет интервью с советским писателем. Я циничен, но я прав. Этот Иван ушел, никуда он не денется, придет, но сейчас нам позарез нужен другой Иван, твой.
- Его зовут Владимиром.
- Какое это имеет значение? Люди похожи. Их обозначают не имена, а ситуации.
- Володя - человек твердый.
- Твой приятель мог бы быть полюбезнее. - Отто потрогал свои тяжелые очки и хлебнул из рюмки. - Вся твоя трепотня о детской дружбе и травке у подъезда - милый лепет, не больше.
- Не трогай траву, Отто, не трогай...
Немец серьезно поглядел на Виктора и молча пожал плечами. Виктор разговаривал сам с собой:
- А может, в детстве моем другие люди были? Ты меня, Отто, бьешь очень больно, но я думаю, что мало изменился с молодых лет, ты и в молодости был жесток. И Володя мало изменился с детства, он лишь отвердел, определился. А я, тот, киевский, остался в детстве, другого меня так и не было. Меня не существует, Отто, мне можно морду бить, можно меня по столу размазывать.
- Не будь бабой! - твердо сказал Отто. - Ты есть, но если ты устал или нездоровится...
- Отто, а я и правда болен. Мне трудно все это делать, Отто. Ты попросил, а мне все равно трудно. Я же фактически не знаком с этим Владимиром, Отто, я совсем его не знаю, мне даже трудно себе представить, за что его ухватить можно, где у него хвост.
- Он ведь писатель. И цисатель известный. С возрастом даже поэты приближаются к нормальной человеческой логике. Насколько я мог выяснить, он живет, как все нормальные люди, - ест, спит, работает, гуляет. Больной или здоровый, неужели ты не способен высчитать, рассчитать его?!
- Я болен, Отто. Не могу. Трудно. Я уехал ребенком и фактически из другой страны, не из той, где он живет. Они там всё отстроили и перестроили. Страну, которую я помнил, сожгли твои соратники, Отто. А разговаривая с Владимиром, я иногда ощущаю к нему симпатию и, прости, Отто, вовсе не собираюсь ему вредить...
Немец долго изучал рюмку, затем налил в нее, поглядел, сколько осталось в графине, и выпил. Он совсем отяжелел от водки и напряжения и, казалось, не слыхал последних слов Виктора.
- Ты уже опытен, - сказал Отто и снова потрогал очки в тяжелой оправе. - Помнишь, как мы были с тобой на востоке Сицилии, возле городка Рандаццо в горах? Над нами высился вулкан Этна, извергавшийся совсем недавно, боковой кратер еще дымился, пути к вулкану были перекрыты шлагбаумами. Ты предложил подойти ближе: молод был еще, а знал, чего желаешь!
- Да это не я был, меня в ту пору по возрасту не взяли бы да?ке в фольксштурм! Ты забыл, что я был тогда с родителями в Киеве.
- Неправда! Не скрывай! - Отто был пьян и потому разговаривал с особой настойчивостью, но люди в наушниках не слышали вокруг никаких звуков, кроме тех, которые заказали и оплатили. - Это был ты! Мы тесно, плечом к плечу стояли рядом, и нас объединяло дело, а не какая-нибудь ерунда. Возраст не имеет значения. Это был ты!
- Я понимаю, что идеи переживают людей.
- Виктор, ты пойми главное! Летом сорок третьего года союзники почти полностью сровняли Рандаццо с землей, лишь монастырская церковь уцелела и еще несколько зданий. Из всего нашего гарнизона выжило меньше взвода, мы с тобой были среди спасшихся и несколько дней прожили на склонах вулкана, объедая на винограднике спелые гроздья, пока местные крестьяне не начали охоту на нас, и мы с тобой ушли в горы к самому кратеру Этны. Я все помню... - Отто пьяно погрозил пальцем. - Разве ты забыл, как мы шли к кратеру, будто два брата, по черной пемзе, по разноцветным крошкам лавы, а не по украинской черной земле? У вас это так зовется - "черная земля" ?
- Чернозем, - кивнул Виктор, - Твои соотечественники во время оккупации грузили его лопатами на платформы и отвозили в Германию. Вот так, лопатами на платформы - и нах фатерланд.
- Ты ведь не нас имел в виду, провозглашая страшную клятву?