Страница 25 из 29
Про деда ничего не знали: все считали, что его расстреляют, потому что он при Советской власти делал добро людям, а теперь это считалось достаточным основанием для казни, тем более что голоса пушек слышны были все громче. Однажды Таисия Кирилловна заметила, не глядя в нашу сторону: "Займете нашу квартиру, там и фортепьяно есть". - "Не ваше это фортепьяно", - сказала мама. Помолчали. Таисия Кирилловна вдруг заплакала: "Что из того, что пожили мы как люди, попользовались жизнью хоть чуть-чуть, разве за это наказывают? Разве можно?" - "Можно", - твердо сказала моя мама, взяла меня за руку и увела домой.
...Ну вот, наша взяла, и я, победитель, стою в баре парижской гостиницы, глядя, как посетитель, прокладывая себе путь знакомым "цурюк", несет две пивные банки, высоко воздев их над головой.
Наверное, я бы еще что-нибудь вспомнил, если бы немец с банками, воздетыми к небу, не приблизился ко мне вплотную. Я глядел на жестянки, не замечая лица, а немец оказался Виктором. Странно, до чего окружение может изменить человека - я не хотел вписывать Виктора в эту компанию, так надо же, он сам вписался.
- Они славные ребята, - бодро сказал Виктор. - Как большинство ветеранов. Знаешь, любят поохать, но ничего особенного, в основном "бойцы вспоминают минувшие дни и битвы, где...".
- Какие битвы? - перебил я.
- Те самые! - дошучивал Виктор. - Где вместе рубились они...
- Против кого рубились? Кого рубили? - настаивал я. Виктор поставил банки на стол и облизнулся:
- Не дури! Я уже полчаса тебя ожидаю. Когда ветераны узнали, что мой гость из Киева, пустили без очереди. Они знают, что я тоже киевлянин.
- Тот Киев, что был когда-то общим для нас с тобой, они уничтожили. Я уже из другого Киева, возникшего вопреки им. Пусть они подавятся своим пивом!
Я оглядел веселых пожилых мужичков у стойки. Выходит, кто-то из них бывал в моем городе, помнит его, а может быть, даже взрывал или жег. Угадать было невозможно. Если у кого-нибудь из пивохлебов и случались укоры совести, то, наверное, давненько: у стойки ветераны выглядели вполне беззаботно.
Виктор толкнул голубую банку мюнхенского пива "Левенброй", стоявшую на столе, и она, сверкнув золотым геральдическим львом, приплыла ко мне.
- Живи! - сказал Виктор и за кольцо рванул заглушку. Хлопнуло, и из отверстия пошел дымок.
- Как из пистолета с глушителем, - заметил я и, потрогав запотевшего золотого льва, послал его обратно к Виктору. - Отдай за то, что тебя пропустили без очереди.
- Как из пистолета с глушителем? - переспросил пожилой человек и сел к нашему столу третьим. - Можно, я возьму это пиво? Вы меня помните? Припоминаете? Мы виделись в "Шампольоне". Я Отто.
Мужчина поздоровался с Виктором и поправил очки в массивной, тяжелой оправе. Вежливо осведомился:
- Как мой язык вам?
- А где вы учились?
- Ах, - вздохнул Отто, - где угодно! Но в основном по учебникам. Ваших я не допрашивал. Говорю сразу, потому что, мне кажется, при виде немца моего возраста вы непременно думаете: "А что он делал тогда?" Я прав?
- Правы, - согласился я. - Некоторые из моих военных воспоминаний я не желал бы спроецировать на вас.
- Что вы можете помнить? - Отто говорил неспешно, рассудительно. - Вы делаете чужие воспоминания своей памятью. Чужую ненависть своей злостью. Мне Виктор сказал, что вы хотите фильм сделать про чужую и про свою память, про то, как все памяти спутались. Я прав?
- Правы, - снова согласился я.
- И вы решили сеять знание о том, что сами еще не познали?
- Есть болезни особенно опасные для неграмотных людей. Фашизм, к примеру. Я вполне серьезно считаю, герр Отто, что фашизм начался с сожжения книг на площадях Германии, с убийств невинных людей в стране. Имею в виду эту политическую шизофрению не как философию, а как систему руководства к действию. Мы у себя в стране воспринимаем фашизм как несчастье, хлынувшее на нас потоками крови и огня. Оно ведь вызрело в вас, внутри, необходимы были дикие люди, дабы принять религию дикарей. Я вас не обижаю?
- Почему же? Я радиожурналист и считаю своей обязанностью нести информацию. Но о чем? Вы свои представления о Гитлере и его компании хотите распространить на этих людей? - Отто сделал широкий жест, обведя рукой вестибюль "Макс Резиданс".
Виктор допил вторую банку пива и обратился ко мне мимо своего немецкого друга:
- Живи! Живя, забывай! Вот я умираю, Отто выдержал два инфаркта. Живи и дай жить другим, потому что мы все вымрем от твоих детских воспоминаний. У меня их нет, дым, да и только, я умираю счастливый! Пушки долбали по нас вслепую, но мы уцелели!
- Извини, - вмешался я. - Это молнии бьют вслепую. А пушки, бомбардировщики, пулеметы снабжены прицелами. Это не война вообще. Я хочу создать фильм и о том, почему вы с Отто проиграли войну, а я выиграл. У нас были разные войны. Я хочу рассказать всем, как мы воевали, а вы хотите, чтобы никто не знал, как это было. Ты, Виктор, своей выиграть не мог, ты всегда рассчитываешь на милость победителей! Но если бы победил Отто, у меня уже не было бы ни страны, ни дома, ни города. И неизвестно еще, жил бы я. Понимаете, в чем дело: я не собирался выигрывать войну, чтобы стереть с лица земли дом и род немцев. А Отто сражался за то, чтобы моего духа на свете не осталось. И надо бесконечно рассказывать о том, как он проиграл войну и его коллеги проиграли, и про то, какой гадине мы сломали хребет!
- Я не проигрывал, - сказал Отто, - войну проиграли и подписали акт о капитуляции от моего имени. А Виктор...
- Виктору хуже всех, - сказал я. - Таким всегда хуже всех. У него нет даже потерянных территорий. А в случае победы нет обретенных. Мы с вами лицом к лицу, а он между жерновами.
- Ты был на площади у Военной школы? - пьяно протянул Виктор. - Там, между ЮНЕСКО и той самой Эколь милитер, сидит нищий и просит, чтобы ему подали в память о битвах, в которых он участвовать не мог. Он не помнит, но напоминает другим! Как ты...
- Неправда, - сказал я. - Я помню и помнить буду. Даже то, что он, Отто, предпочел бы забыть.
- А я хотел увидеть представителя поколения, кото рое не стреляло по мне. - Отто хлебнул из банки.
- Мое поколение стреляло. Но дело даже не в том, скольких мы застрелили.
- Ладно, - сказал Отто, - не распыляйтесь. Давайте запишем нашу беседу о мире, о том, что все-таки все забыто, а кто прошлое помянет, тому глаз вон. По-вашему этот тезис звучит так?
- Не так. И я не дам вам интервью, которое вы хотите получить етоль настойчиво. А если дам, вы его не пустите в эфир.
- Пущу! - хлопнул Отто ладонью по столу. - Еще и напомню сценку из любимого русскими читателями Ремарка. Помните, там есть эпизод, когда два солдата из враждующих армий оказываются в общей воронке? Представьте, что это мы с вами, и я спрошу у вас перед микрофоном: что бы вы сделали?
- А война продолжается?
- Продолжается.
- Значит, я бы выстрелил в вас. Вплотную, в одной воронке, а стрелял бы!
Я встал, оглянулся: бар незаметно опустел, пока мы разговаривали, и я вышел в солнечный и такой светлый Париж, словно тому хотелось сегодня быть особенно красивым. Если бы война закончилась иначе, не было бы ни этого неба, ни Киева, ни Парижа, это уж точно. И меня бы не было. И никого из моих родственников. В том, что я воспринял и воспринимал Победу как личное счастье, было очень много от ее высокого смысла; своим содержанием все главные операции Красной Армии были направлены на то, чтобы спасти лично меня. Первый же наш солдат, которого я увидел в только что освобожденном Киеве, подхватил меня черными хлебопашескими руками, подбросил и закричал: "Не бойся!" Если бы Отто остался в Киеве, меня бы на свете не было.
А Париж? Меня даже оскорбило то, что Париж, кажется, был одинаково безразличен к Отто и ко мне. Нельзя так: у Парижа должна быть прекрасная память, он обязан помнить, он ведь великий город...
Прошу вас, не заставляйте меня возлюбить врагов моих, потому что я не верю во всепрощение. Всем, кому я смог простить, простил. Все, кто провинился лично передо мной, никакой жажды мести не вызывают во мне. Я стремлюсь разделить зрячую жажду справедливости и слепую жажду мести: слишком это опасное умение - забывать о пережитом.