Страница 42 из 63
— Ну да, разумеется. Оборотни, всемогущие и почти бессмертные, обитающие в своем замечательном мире, закрытом для презренных нормалов… Вам, лично вам, никогда не приходило в голову, что нормалы могут дать сдачи?!
— Не приходило, — ответила я. — Я нормалов первая не била, с чего бы им давать сдачи?
— Не били, конечно, я понимаю. Не снисходили.
Он взъерошил себе волосы обеими руками, вскочил, прошелся по кабинету.
— Вы умная женщина, Галина Евгеньевна. Вот как по-вашему: все люди и кучка оборотней — это хорошо, правильно?!
— Правильно? Что именно, простите?
— Вот это самое! Все человечество веками мечтало о победе над старостью, об умении превращаться в животных, о свободном полете, наконец. И потом все это достается кучке… неких существ, которые воображают себя избранными. Летают над Москвой на своих крыльях, пока быдло парится в пробках. Вот это — нормально?! Только честно, подумайте и ответьте!
Я подумала очень хорошо. От ответа зависело многое. Если не судьбы человечества, то моя персональная участь — наверняка.
— Это печально, Антон Михайлович. Но это естественно. Ведь есть, как вы говорили, гениальные актеры, балерины, ученые. И есть люди, которые с детства мечтают стать актерами, но не становятся. Или становятся всем смертям назло, но нет им от этого ни пользы, ни удовольствия. Просто у кого-то от рождения есть способности, а у другого нет. Вас это не возмущает?
— Мы говорим о разном, — резко ответил он. — Если человек хочет выучиться на актера или там певца, он может брать уроки, прикладывать усилия. В конечном итоге это все достижимо.
— А если человек страшненький брюнет ростом метр с кепкой, а хочет быть красивым высоким блондином?
— Какие проблемы? — Он пожал плечами. — При современной медицине и это достижимо, были бы деньги. А деньги — вопрос упорства.
— А если человек интегралов не понимает, а хочет стать математиком?!
— Да запросто. Или для вас новость, что при разумно сделанных вложениях поступление в определенный вуз гарантировано?
— Поступления вообще-то мало… — пробормотала я. — Знаете, Антон Михайлович, а ведь сами математики и актеры считают иначе. Никто из них не думает, что этот путь открыт для любого.
Он пренебрежительно хмыкнул.
— Это они вам на интервью говорят? Еще бы. Всякая привилегированная группа старается показать, какая она закрытая и избранная. А на самом деле по большому счету это вопрос чьего-то желания: кто войдет в группу, кто ее покинет… Это и к вашей группе относится, Галина Евгеньевна. Теперь — и к вашей. Легко, без п. ды, б…
Нецензурные слова прозвучали у него крайне неестественно. Как у младшеклассника, который впервые в жизни нашел случай произнести то, что давно репетировал в уме. Если Антон Михайлович рассчитывал меня шокировать, он прогадал: я слишком удивилась. Наверное, и это было заметно по моему лицу, потому что он покраснел.
— Всякая элитарность, Галина Евгеньевна, — это зло, с которым борются прогрессивные силы. Элитарность развращает, она порождает чувство превосходства — замечу, ложное чувство, ни на чем не основанное.
Где-то я это уже слышала. А, ну конечно: Лебедев с его панегириками советским школам и призывами упразднить нашу гимназию.
— Вы левый по убеждениям?
— С чего вы взяли? Я демократ. Я за равные возможности. Само понятие элитного кружка, в который никак невозможно проникнуть, оскорбительно для тех, кто не причастен к элите. Это понятие, применительно к вам, мы разрушили. Теперь нормал может стать оборотнем. Понимаю, вам неприятно это слышать, и тем не менее такова объективная реальность.
Я посчитала за лучшее смолчать. Все-таки он сумасшедший. Это никак не может быть правдой. В тридцать седьмом тайну оборотничества не смогли вымучить, ученые во всем мире бьются, а мне тут хиленький блондинчик, зеленый чай с зачесом, рассказывает, что умеет отнимать оборотневый дар… или наделять им нормалов… Бред. Но — деньги? Деньги у него откуда?
— Я удовлетворил ваше любопытство? — самым светским тоном спросил Антон Михайлович. — Теперь удовлетворите и вы мое. (Он нагнулся к селектору.) Вань, зайди на минутку. Вы прекрасно понимаете, что не сможете ссылаться на этот разговор со мной. А если и сошлетесь, ничего страшного, у нас мощное прикрытие. Но все-таки, для порядка… передайте Ивану, пожалуйста, ваш мобильный телефон, он ведь со встроенной камерой? А также иные носители информации, если они при вас есть.
Секретарь-бодигард подошел ко мне, мягко ступая, и протянул руку. Сопротивляться было глупо, я отдала свой телефончик. Как диктофон я его не использую, фотографий там, кажется, три, все они сделаны Машкой и представляют вдумчивому ценителю смутные образы уток в пруду. В записной книжке пусть роются… ох, вот же ж блин! Входящие! И почему я не стерла номер, с которого мне звонила Настя? Ведь собиралась…
— Еще какая-нибудь техника с собой есть? — безлично вопросил Иван, отрывая глаза от экранчика моего «самсунга». Что было на экранчике, я не могла разглядеть. Но не картинки точно.
— Вы уже закончили смотреть фотографии? — вопросом на вопрос ответила я. Что за хамство, в самом деле, — речь была о встроенной камере, а не о просмотре звонков.
Иван так же молча положил телефончик и бесцеремонно принялся меня обыскивать. Игры в политес кончились, и я не стала скандалить. Даже тогда, когда бодигард выудил из заднего кармана моих джинсов флешку.
Первая мысль — как жалко, любимая игрушка была. Синенький металлик с колпачком, обратно, небось, не получу. И только вторая: теперь всё.
Иван присвистнул, поманил хозяина рукой. Монитор стоял ко мне спиной, но я догадалась, на что они смотрят: в режиме слайд-шоу перед ними нарисовалась фотография пиар-менеджера компании «Веникомбизнес». Отлично сделанное, профессиональное фото… И зачем я, идиотка, не стерла файл, после того как показала Наталье?! Думала — вдруг пригодится? Точно, пригодится. Только не тебе.
Глава 17
Молодые особи птиц многих видов боятся всего живого и двигающегося, и только постепенно они узнают, кого им следует, а кого не следует бояться. А вот молодые галки ни перед кем не испытывают страха.
— Ты не вздумай оборачиваться, барышня. А то я по птицам стрелять не люблю. Жалко.
Я посмотрела в лицо охраннику. Обычный дядька, полноватый, усатый, на щетинистых щеках багровые пятна. Обычный пистолет в руке, такой же, как Валеркин. Ствол нацелен на меня.
— А по женщинам — любите?
— А ты не женщина. Ты оборотень.
— Понятно.
Чего же тут не понять. Птицу убивать жалко. Женщину — стыдно. А меня — почему бы и нет.
— Иди давай. Быстрее дойдешь, быстрее…
Он не договорил. А меня уже не хватило на новое ехидство. Не скажу, что страх мне не был знаком, при моей добровольной общественной нагрузке были случаи испытать это чувство. Но от страха и беспомощности вместе взятых я успела отвыкнуть. Со времен нормальской школы, где я училась в младших классах — только там, как бы плохо ни приходилось, пуля в спину мне все-таки не угрожала.
За дверью оказалась… лаборатория. Или медицинский кабинет. Или пыточная камера из фантастического фильма. Зашторенные окна, неоновый свет. Кресло с подголовником, снабженное ремнями, ошейником и ножными браслетами. И тип в расстегнутом белом халате. Кажется, знакомая рожа, особенно этот лохматый чуб и оттопыренная нижняя губа…
— Куда ее? — спросил усатый.
— Если птица, значит, наверх, — скучно ответил тип в халате и опустил вниз рубильник на пульте. — Всё, можно.
Меня пихнули стволом между лопаток.
— Поднимайся, барышня. По ступенечкам.
Ступенек было пять, они вели на помост, а наверху стояла арка. Не какой-нибудь помпезный портал в иной мир, а банальная такая арка, вроде той, через которую прогоняют публику у входа на выставки и театры на предмет выявления бомб.