Страница 17 из 32
– Курить я, кстати, бросила, дядя Юра, как вы и советовали. Честно-честно!
– Вот и славно. А я закурю.
– Так я посмотрю в холодильнике, да?
Серёга с удивлением заметил, что у Крысы напрочь исчезли все ругательные словечки. Это была какая-то другая уже Крыса. Новая. И не Крыса вовсе, а – Женька.
Пять минут спустя Серёга сидел на табуретке в крохотной кухоньке дяди Юры и жевал хлеб с сыром. На столе исходила паром керамическая кружка с чаем, в плошке рядом напитывалась кипятком индийская лапша. Серёга жевал и улыбался, ему было хорошо, очень даже по-домашнему. Будь он кошкой, он бы замурлыкал.
Стены кухоньки тоже были сплошь в фотографиях. Серёга присмотрелся – похоже, на одной была Крыса, в полный рост на фоне какой-то занавески.
Голая.
Серёга вскочил и подошел поближе. Точно, Крыса! Её лицо, ее короткие всклокоченные волосы, ее грудки-кукиши, узкие бедрышки и знакомые ножки-спички. И все, что к этим спичкам прилагается. Крыса стояла прочно, широко расставив ноги, руки были закинуты к затылку, будто она чесала лопатки, острые локти торчали вверх и вперед. Взгляд у Крысы был вызывающий.
У Крысы же, зашедшей в этот момент на кухню, взгляд был безмятежный. Но тут же сделался виноватым, когда она заметила, что именно разглядывает Серёга.
– Юрий Александрович фотограф, фотохудожник – сказала Крыса, убеждающе и успокаивающе, как малому ребенку. – Фотография – это искусство, это как картины писать. Я ему иногда позирую. Это тоже искусство. Как модель. Для красоты. Я ему не давала, если ты это хочешь сказать. Юрий Александрович не из таких.
– Не из каких?
– Не из этих, – и Крыса сказала какое-то слово, смешное, как щенячья кличка.
Серёга не знал, что и думать. Душа ему подсказывала, что стоять голой, с руками за головой, на фотографии в кухне знакомого старика – в этом ничего плохого нет. Это называется – позировать моделью. Моделью, надо думать, человека. Юрий Александрович, как уверяла Крыса, очень хороший и зря девчонки не обидит. Серёга знает Крысу два дня, а Юрий Александрович сильно подольше. Серёга молодой, а Юрий Александрович старый. Серёга видел Крысу голой по пояс, а Юрий Александрович – целиком. Вроде бы, все справедливо.
– Ешь лапшу, – сказала Крыса. – А то остынет.
В комнате дядя Юра делал что-то странное – разбирал диван на подушки и бросал их на пол. Затем из шкафа появилось одеяло. Все вместе образовало собой дополнительное спальное место. На одного. Если обняться – то и на двоих. Если только крепко обняться. Неужели?! Нет, не может быть на свете такого счастья, просто не бывает!
– А вы, Сережа, будете спать в кресле, оно у меня раскладывается.
Ну, точно – не бывает! Такое невезение…
Крыса плюхнулась на диванные подушки, и, задрав к потолку ноги, принялась развязывать шнурки на бутсах. Насилу справилась.
– Отвернись, я джинсы сниму, – потребовала она у Серёги.
Серёга послушно отвернулся. Вдоль задней стены комнатки громоздились стопками книги и журналы – «Советское фото», «Российское фото», просто «Фотография» и еще какая-то «Цифровая фотография». А Юрию Александровичу она отвернуться не предложила, подумал Серёга.
– Дядя Юра, у вас нет майки какой-нибудь взаймы, мне вместо ночнушки? – спросила Крыса невинным тоном.
Юрий Александрович хмыкнул, стукнула дверца шкафа.
– Есть рябчик ненадеванный, пойдет?
Серёга обернулся – рябчик оказался не птицей, а еще одной тельняшкой, без рукавов, в виде майки. Крыса, прикрывшись ниже пояса одеялом, стягивала через голову свитер заодно со своей вечной желтой майкой. Отбросив их комком в сторону, Крыса легко и освобождено вздохнула, повела плечами и пошлепала себя ладонью по голому животу.
– Надо худеть, – сказала она. Хотя худеть-то ей было уже некуда.
Юрий Александрович внимательно разглядывал ее, наклонив голову набок. Крыса замедленными движениями взяла майку-рябчик и принялась ее расправлять.
– Ой, она мне, наверное, большая будет… – сказала она мечтательно.
– Так, – скомандовал дядя Юра. – Женька, кончай придуриваться. Хочешь поработать – так и скажи.
– Ну, я не зна-аю… – протянула Крыса. – Наверное, поздно уже…
– Женька! На работу – шагом марш!
– Хорошо, дядя Юрочка, – Крыса откинула одеяло и вскочила, нетерпеливо переступая по подушкам голыми ногами. Ну, точно, другая девчонка совсем. От прежней анархистки и борца за свободу-народу остались только черные трусишки на завязочках.
– Серёжа, ты можешь пока посмотреть альбомы, у Юрия Александровича их много. Ведь можно же, дядя Юра?
Дядя Юра деловито доставал отовсюду фотографические принадлежности, навинчивал на фотокамеру какие-то кольца, разматывал провода, включал лампы. Одна лампа была с самодельным абажуром из старого зонтика. Небогато жил Юрий Александрович.
– Смотрите что хотите, молодой человек, – сказал он, укрепляя на стене на гвоздях большое темное покрывало. – Альбомы там, в углу. А лучше – смотрите на вашу подругу. Только не мешайте нам работать своими советами.
Серёга, чтобы не мешать, отошел к стене, сел на пол и оперся спиной. Эти двое – Женька и дядя Юра – не нуждались ни в нем, ни в его советах. Они вообще ни в чем не нуждались. Они работали. Деревенские работают – картошку копают, городские – голыми фотографируются.
Было это так: Женька, освещенная зонтиком, стояла на фоне темного полотна, и даже не стояла, а постоянно двигалась, поворачивалась, изгибалась, как будто перетекая из одной двухсекундной позы в другую, каждая – чуднее предыдущей. При этом Женька неотрывно смотрела на дядю Юру, а точнее сказать – на его фотокамеру, взгляд Женьки был блудливым, улыбка летучей и дразнящей. Женька то обнимала себя за плечи, то ладонями подбирала волосы вверх, то заводила руки за спину и слегка приседала, то расставляла ноги пошире и наклонялась вперед, придерживая грудки кончиками пальцев. В каждом плавном движении была нарочитая лень и показуха, как у кошки, нежащейся на теплой печи.
Юрий Александрович, соблюдая от Женьки дистанцию метра в два, тоже находился весь в движении, тоже приседал, становился на одно колено, выпрямлялся и поднимал камеру над головой, а один раз даже с кряхтением лег на пол. Смотрел он при этом не на Женьку, как можно было бы ожидать, и как точно делал бы на его месте Серёга, а только на свою фотокамеру – маленькое зеркальце на ней тоже показывало Женьку, только была она там какого-то странного цвета. Каждые две секунды Юрий Александрович нажимал кнопку на камере, отчего та пыхала ярким светом, щелкала и жужжала, потом дядя Юра командовал Женьке: "Делай!" – и Женька перетекала в следующую позу. Как-то она сама, без подсказок, соображала что именно надо "делать" – повернуться попой, поджать левую ногу или даже приспустить трусы. Душа Серёге подсказывала, что девчонки такие штучки с рождения знают, не иначе.
Тут дядя Юра бросил Женьке тельняшку-рябчик. Женька надела рябчик – и исчезла! Вместо томной кошки явился бравый моряк и защитник морских рубежей отечества! К нему прилагались: выправка-осанка, орлиный взгляд и твердая дисциплина. Даже имя изменилось: не Женька, и не Крыса, а – матрос Женькин. "Женькин, делай!" – командовал Юрий Александрович, и Женькин делал – брал под козырек, равнялся на лево, притоптывал пятками и натягивал тельняшку снизу так, что сверху вылезал и дразнился один из кукишей. Юрий Александрович нажимал кнопку, лампа вспыхивала, как маяк на море, камера жужжала лебедкой, капитан басил в мегафон: "Женькин, делай!", а Женькин был уже и рад стараться – натягивал воображаемый канат, карабкался по вантам, сияя голыми ногами, мыл палубу веревочной шваброй, а под конец даже станцевал "Яблочко".
Серёга только поражался увиденному. Кажется, он даже сидел с открытым ртом, как дурак. Иногда Крыса бросала на него беглый внимательный взгляд, усмехалась довольно и еще поддавала жару, так что дядя Юра не успевал жать на кнопку, а пластмассовый ящик под столом не успевал выплевывать готовые цветные фотографии. Наконец, все притомились, а в ящике кончилась бумага.