Страница 24 из 91
В-четвертых, я начинаю думать о том, как бы организовать научно-общественную жизнь. Представьте себе, в Москве нет физического общества, где бы можно было выступить с докладом. У всех ученых есть коллоквиумы со своими студентами, но общей научной жизни нет. Проблему эту решить будет весьма трудно, пока наш институт не приступит к настоящей научной работе[59]. Вторая причина заключается в том, что ученые в России, как правило, оплачиваются очень плохо и им приходится брать много самой разной работы, в особенности преподавательской, чтобы получать достаточно средств к жизни. И таким образом, у них не остается ни времени, ни сил на собрания и подготовку докладов. Но я надеюсь, что это изменится.
Анна и ребята здоровы. Мы собираемся примерно через месяц перебираться в наш новый дом, который расположен рядом с институтом. Там мы сможем жить значительно более комфортабельно и я смогу более основательно присматривать за лабораторией, не прерывая работы с книгами.
Теперь относительно передачи приборов и относительно Лаурмана и Пирсона. Здешнее руководство спросило меня, все ли приборы отправлены. Сейчас я проверил список и думаю, что за исключением незначительного числа мелких предметов, о которых я пишу Джону, все было прислано. И я надеюсь, что Джон не задержит с их присылкой. Но поскольку в дальнейшем может оказаться, что нам все еще недостает каких-то мелких предметов, и поскольку я убежден, что Вы хотели бы избавиться от моего попрошайничества, я предлагаю следующий план.
Мы считаем список закрытым после поставки упомянутого мною в моем последнем письме к Кокрофту от 19 октября. Но для оплаты случайно забытых нами предметов Вы откладываете, скажем, 50 фунтов. В пределах этой суммы мне разрешается запрашивать поставки. Последние могут быть отправлены прямо в лабораторию по почте. Если Вы этот план принимаете, я сообщаю властям, что передачу можно считать законченной.
Что касается Лаурмана, то он очень нужен, так как мы должны научить ассистентов работать на установках. У меня есть уже один способный молодой человек, которого он будет обучать[60]. Поэтому я хотел бы попросить, чтобы после того, как Лаурмап съездит в Кембридж на новогодние каникулы, его бы оставили у меня на такой срок, на который он бы согласился остаться, но не меньше, чем на 6 месяцев.
Пирсону, как я уже писал, нужно будет остаться по крайней мере на 3 месяца, чтобы закончить ожижители, а затем я хотел бы, чтобы он также остался по крайней мере на 6 месяцев, чтобы обучить одного парня эксплуатировать установки и производить ремонтные работы, неизбежные в новых приборах, потому что хотя парень и толковый, но опыта в криогенной работе не имеет[61].
Я надеюсь, что в этом случае Вы, как и раньше, поможете мне. Если парод в [Мондовской] лаборатории будет ворчать, можете сказать им, что они пользуются самым лучшим гелиевым ожижителем только благодаря мне, и чувство элементарной человеческой благодарности требует, чтобы они пошли на небольшие лишения и помогли мне в моих затруднениях и заботах. В конце концов, я задумал сейчас значительно более совершенный ожижитель, который, если он окажется удачным, может и им пригодиться.
Обмен опытом сделает обе лаборатории сильнее и пойдет на пользу науке и человечеству.
Ну вот, мой дорогой «старый» Профессор, видите, какие длинные письма я Вам пишу. Я люблю также получать письма от Вас, но насколько больше я нуждаюсь в том, чтобы поговорить с Вами.
Сердечный привет Вам и леди Резерфорд от нас обоих.
П. Капица
37) Н. БОРУ[62] 20 октября 1936, Москва
Дорогой Бор,
Я был очень рад получить Ваше письмо, и мне было приятно узнать, что Вам правится портрет Резерфорда[63]'. Удивительно, насколько разными могут быть мнения людей о произведении искусства. Помните, как нелегко было мне спасти этот портрет от изгнания н как Ваше мнение решило исход дела?[64]
Мне кажется, что это очень хорошо, что в жизни нет какого-то одного, всеобщего вкуса. Расхождение во мнениях — один из самых мощных стимулов. Это та сила, которая двигает вперед культуру, искусство и науку. Жизнь была бы невыносимо скучна, если бы все думали одинаково.
Мне самому портрет нравится. Я разделяю Ваше Восхищение и Вашу любовь к Резерфорду. Мне кажется, что портрет полон силы и он в какой-то степени передает ту поразительную способность гения Резерфорда упрощать все вопросы, извлекая самое существенное и важное, пренебрегая незначительным и второстепенным.
За 13 лет моей жизни с Резерфордом я привязался к нему, и мне очень грустно оттого, что я лишен теперь возможности видеть его и разговаривать с ним, будучи ограниченным в своих передвижениях. Ни о чем в Кембридже я так не скучаю, как о Резерфорде. Мы переписываемся с ним, я пишу ему длинные письма и получаю ответы, полные фактов и очень характерных для него кратких комментариев. Он опускает подробности, как поступил скульптор, работая над его портретом.
Здесь мне очень не хватает общественной жизни и общения с людьми. Этой осенью сюда приезжали повидаться со мной Кокрофт и Дирак, и мне это доставило много радости. Но большая часть общения происходит путем переписки.
Я был счастлив узнать, что Вы будете проезжать через нашу страну, и мы были бы очень рады видеть Вас н г-жу Бор. Сообщите мне заранее, когда Вы собираетесь приехать, чтобы я мог встретить Вас, и я надеюсь, что Вы остановитесь у нас. У нас в институте есть небольшая квартира для гостей, которой Вы сможете располагать.
Наш институт находится в стадии завершения. Мы получили научное оборудование из Кембриджа и надеемся через несколько недель возобновить научную работу. Испытываешь огромное облегчение, приступая к исследовательской работе после двухлетнего перерыва. Я никогда не думал, что научная работа играет такую существенную роль в жизни человека, и быть лишенным этой работы было мучительно тяжело. И все это было так глупо — ведь не было никаких видимых причин для того, чтобы сделать это в такой грубой форме.
Положение науки и научных работников здесь вообще довольно странное. Оно напоминает мне ребенка, который с самыми добрыми намерениями терзает и мучает свое любимое домашнее животное. Но ребенок растет, становится взрослым, он учится, как надо ухаживать за своими любимцами, и воспитывает из них полезных домашних животных. Надеюсь, что в недолгом времени подобное случится и здесь.
Я настроен весьма критически н высказываю свои критические замечания совершенно открыто. Думаю, что только так и надо действовать. Сейчас мне даже кажется, что ответственные товарищи прислушиваются и в ряде случаев готовы к обсуждению н переменам. Гораздо меньше понимания я встречаю среди своих коллег-ученых, которые больше всего озабочены созданием условий для своей личной работы и терпеть не могут широкой постановки вопросов.
Несмотря на все это, я глубоко убежден в том, что после ряда просчетов н ошибок наука здесь будет развиваться, поскольку социальная жизнь страны строится на значительно более передовой и верной основе, чем в любой стране старого капиталистического мира. И руководители страны — люди, искренне преданные своему делу, побуждения личные, эгоистические встречаются лишь в минимальной дозе, и они неизбежны, они сохраняют в человеке человеческое.
От самих ученых зависит воспользоваться этими обстоятельствами и найти свое место в этой повой системе, чтобы приносить пользу своей работой. Если этого до сих пор не произошло, то виной этому, как я уже говорил, прежде всего позиция русских ученых, которые не понимают, какие перед ними открываются возможности, и лишь ворчат по пустякам.
59
Общемосковский физический семинар Института физических проблем, получивший в научном просторечии прозвище «капичник», начал работать осенью 1937 г.
60
Речь идет о С. И. Филимонове, который с 1930 г. до последних дней жизни Капицы был его ближайшим научным помощником.
61
Имеется в виду С. А. Яковлев, который впоследствии в течение многих лет был заведующим гелиевой мастерской Института физических проблем.
62
Опубликовано с сокращениями в кн.: Капица П. Л. Эксперимент, Теория, Практика, М,: Наука, 1987, С, 271-272,
63
В своем письмо от 2 июля 1936 г. Нильс Бор писал: «Дорогой Капица, Вы, конечно, понимаете, что мое долгое молчание не означает, что я не думаю часто о Вас, и я надеюсь, что у Вас сейчас хорошие условия для работы и что скоро мы услышим о Вашем новом большом достижении. О Вашей дружбе и о нашей общей любви к Резерфорду по многу раз на дню мне напоминает барельеф, который Вы подарили мне с таким добрым чувством...»
64
В знак признательности за поддержку и интерес, который Резерфорд всегда проявлял к его работе, Капица установил барельеф своего учителя на стене вестибюля Мондовской лаборатории. Портрет Резерфорда, а также огромная фигура крокодила, высеченная на кирпичной степе над входом в лабораторию, были выполнены известным английским скульптором современной школы Эриком Гиллом. И «Крокодил», и портрет шокировали по разным причинам консервативную часть кембриджской профессуры. Портрет был выполнен в несколько условной манере, с элементами стилизации. «Консерваторы» потребовали удалить портрет. И тогда Капица по совету Резерфорда 10 марта 1933 г. посылает Бору снимок барельефа и просит его высказать «соломоново решение». 15 марта 1933 г. Бор пишет Капице: «...Барельеф Резерфорда кажется мне превосходным, поскольку это глубокое и вместе с тем сильное произведение. Поэтому я никоим образом не поддерживаю критику портрета, и если Резерфорд против него не возражает, а Вам он нравится, то я думаю, что цель достигнута. Я надеюсь, что он останется на своем месте многие годы свидетелем хорошей работы, которая, как мы все знаем, будет проводиться в Вашей новой лаборатории».
Это письмо Бора сыграло решающую роль, и барельеф остался на месте. Чтобы отблагодарить Бора за поддержку, Капица заказал Гиллу авторскую копию портрета Резерфорда и отправил ее потом в Копенгаген в подарок Бору — от своего имени и от имени Дирака (см. письмо № 27).
Об истории этого портрета смотри переписку, опубликованную в книге П. Л. Капицы «Эксперимент. Теория. Практика».