Из-за девченки

— Мама родная, что сейчас будет! — ужаснувшись, вскочила классная.— Все взяли плащи?.. Нет?.. Растяпы! Я же говорила: возьмите, обещали дождь...

Но восьмиклассники будто только и ждали дождя, чтобы в открытую заявить о своих симпатиях. Братья Карамазовы растянули над собой плащ-палатку и пригласили под нее Наташу Спринсян и Эмму Гречкосей. Пошла одна Наташа. Валерий Коробкин распростер свою куртку, как крыло, над Малышевой.

Колюня не взял с собой плаща. Но у него был выстреливающий зонт марки «Три слона». Нажмешь на кнопку — и над тобой вспухает черный купол, словно рассчитанный на то, чтобы под ним укрылись двое. По зонту даже капли дождя били с почтением — до того он был красивым... Пока дождь только расходился, Колюня стоял под зонтом один. Но когда на лес и озеро обрушился косой шрапнельный ливень, Колюня подошел к Малышевой, и потеснив Коробкина, отдал ей ползонта.

Дождь угрожал затопить весь мир. Деревья, белый пар от костра, фигурки мальчишек и девчонок, съежившихся под плащами, озеро, взрытое черной оспой ливня,— все плыло и колебалось... Душа Колюни ликовала. Сыпь, дождь, лей, хоть еще сутки, хоть еще двое! Пусть будут перекрыты дороги, размыты мосты! А мы будем стоять под «Тремя слонами» и молча слушать музыку дождя!..

Валерий Коробкин сказал:

— Шел бы ты отсюда, а?

— Хочется, иди сам,— ласково улыбнулся ему Колюня.

— Тебя же сюда никто не звал!

— Мальчишки, прекратите! — взмолилась Катя. Она потянула Колюню за руку и, чуть не плача, попросила его: — Встань поближе, ты же совсем мокрый...

Колюня в ответ отдал ей зонт, а сам запрокинул голову вверх и стал ртом ловить капли дождя. Они были холодными и сладкими. Но он этому ничуть не удивился...

Колюня, Колюня...

В электричку садились уже затемно. Вагон брали штурмом. Колюня ехал в тамбуре. Случайно или нет — кому какое дело? — рядом с ним оказалась Малышева. Они сидели на своих рюкзаках всю дорогу среди чьих-то корзин, сумок, велосипедов. Коробкина во время штурма затащило в середину вагона. Он стоял и, несмотря на все попытки Светы Зарецкой завладеть его вниманием, с потерянным видом вертел головой — искал Малышеву.

— Это правда, что ты уже почти три года живешь без родителей? — Из-за лязга колес Катя кричала Колюне в ухо.

— Правда,— кивнул он, отталкивая кого-то, кто пытался сесть ему на голову.— А что?..

— Тяжко?

— Мне? — уточняя, ткнул он пальцем в себя.— Не жизнь, а малина...

— А вот меня родители еще ни разу не оставляли одну... В гости идут — берут с собой, в отпуск едут — тоже...

— Боятся?

— Наверное.

— И правильно делают.

— В каком это смысле? — засмеялась она и занесла над ним кулак.

— В хорошем, хорошем! — поспешил заверить ее Колюня.

И в это самое время на него доверительно сел мужчина с корзиной яблок, судя по всему, садовод Подмосковья.

— Гражданин? — поинтересовался Колюня из-под него.— Вам так удобно?

Садовод в ответ недовольно приподнялся и корзину с яблоками поставил на Катю. Колюня боднул его в спину.

— Припадочный, что ли? — ругнулся садовод, но корзину с Кати все же убрал.

— Скажи, а почему ты тогда не пришел в кино? — спросила Катя.

Колюня достал из корзины яблоко, вытер и отдал Кате, а себе достал другое.

— Я же сказал ему, почему.

— Он не поверил. Я тоже...

— Ну и правильно сделали... Не пришел потому, что не мог выйти из дома. Вот и все.

— Ты не много потерял...

Колюня сморщился и бросил недоеденное яблоко.

— Кислое? — не поверила она.— А мое, попробуй, сладкое.

Он осторожно откусил.

— Действительно, сладкое,— признал.

— А ты ревнивый? — вдруг спросила она.

— Я? Откуда мне знать?..

— А он ревнивый... Нельзя хорошего слова ни о ком сказать. Сразу начинает искать недостатки...

— Любишь ты о нем поговорить,— отметил Колюня.

— Ты первый, с кем я так откровенно... Серьезно, с тобой интересно разговаривать. Про тебя всякое говорят, а ты, по-моему, не хуже других, а в чем-то и лучше...

— П-продолжай...— разрешил ей Колюня.

Когда они выдавливались из тамбура на перрон, садовод сказал им вслед с упреком:

— Сопляки еще, а разговоры совсем как у взрослых. Неловко даже слушать...

Глубокое умозаключение садовода развеселило Колюню и Катю. Выбравшись из вагона, они плюхнулись на свои рюкзаки и покатились со смеху. Такими веселыми их и увидел Валерий Коробкин.

Не сказав ни слова, он подошел, подал Кате руку, оправил на ней, как на маленькой, куртку, взвалил себе на плечо ее рюкзак, и они, не дожидаясь остальных, пошли по перрону и вскоре растворились в его толчее...

Колюня рта не успел раскрыть — все произошло так быстро. Он тоже встал. Горбатый из-за рюкзака, растерянно посмотрел им вслед. Но ни обиды, ни досады он в ту минуту не испытал — уже умел довольствоваться малым. Какую глупость сделал бы он, если бы не пошел в поход! Разве можно забыть, как она смотрела на него, когда он пел: «Две звезды — это я и ты! Любовь — наш свет в ночи...»

Он тоже вскоре откололся от всех, шел вразвалочку и, точно любимые стихи, повторял в двух лицах диалог в тамбуре. И так увлекся этим, что забрел в незнакомый квартал и, блуждая среди его редких огней, долго не мог сообразить, где он и даже кто он... И весь остаток вечера был весел, возбужден, подробно рассказывал бабуле, где они были, как он отличился на заготовке дров, какой потом сыпанул дождь и так далее, и нахваливал, чего за ним раньше не водилось, бабулино поварское искусство. Под конец ужина его слегка зазнобило, но птицы золотого дня, запевшие в его душе утром, пели в нем и когда он засыпал... Ночью он проснулся от страшного землетрясения. А на самом деле его бил и сотрясал дикий озноб. Зубы выстукивали морзянку, и бабуля, когда он разбудил ее, долго не могла понять, что же с ним.

Под утро она вызвала «Скорую».

Врач послушала его легкие, нашла хрипы и сказала, что у него двустороннее воспаление легких. Зная, что иные пациенты лечь в больницу боятся больше, чем умереть, она предупредила, что вопрос о госпитализации не подлежит обсуждению.

— Никуда я не поеду,— твердо сказал Колюня.

— Хочешь, чтоб я вызвала санитаров?

— Вызывайте. А я в окно выпрыгну. Отвечать будете...

Врач разозлилась, сказала бабуле, что она ей не завидует, и, выписав, какие нужно, лекарства, ушла.

Адски болела голова. Он весь пылал от температуры свыше сорока и временами бредил, зачем-то требовал у бабули сразу два зонта. Она почти не отходила от его постели, боялась, как бы внук не сгорел от высокой температуры.

— Умрешь, что я родителям скажу? — плакала и ругала она его за то, что не поехал в больницу.

— Ты что, бабуля? — хрипел Колюня.— Я да умру?

Он действительно не боялся ни отека, ни удушья, ни даже самой смерти. Настроение у него было хорошим: редкий случай, когда в больном теле по какой-то причине жил здоровый дух...

Через три дня температура снизилась. Колюня попросил есть.

Бабуля решила приготовить пельмени и только сделала фарш и завела тесто, в квартиру кто-то позвонил. В глазок она увидела Валерия Коробкина и незнакомую ей девчонку в белом пушистом берете.

— Как он? — спросил Валерий первым делом.

— Есть попросил...

— Значит, уже не умрет,— пошутил Валерий и, пропустив впереди себя Катю, прошел к Колюне.

Бабуля добавила в тесто еще муки, чтобы угостить тех, кто пришел и кто еще придет: звонила утром Оля Самохвалова и предупредила, что после школы принесет уроки.

— Как дела? — спросил Валерий Колюню и положил на тумбочку кулек яблок сорта «Джонатан». Да неловко положил. Кулек лопнул, и желто-красные яблоки, точно хулиганы при свистке милиции, рассыпались и попадали на пол. Валерий, не дождавшись ответа, полез собирать их.

— Температура высокая? — спросила Катя.

— Нет, уже почти нормальная.

— А вид такой, словно весь горишь.