Страница 23 из 53
Присутствовавшие при этом руководители оперативного штаба и депутаты смотрели на Немцова с некоторым изумлением: хотя его страсть к саморекламе и была хорошо известна, но такой реакции никто не мог даже ожидать. Время тем временем шло; к террористам надо было идти. Наконец Кобзон принял решение.
Нельзя, — сказал он, — промедление смерти подобно. Сейчас они оскорбятся, что мы не идем, шлепнут кого-нибудь, и на нашей совести это будет. Пойдем, Ирина, вдвоем.
Немцов радостно согласился:
— Да, принято решение, вы вдвоем должны идти.[200]
Кем было принято решение, так и осталось навсегда страшной тайной; впоследствии Немцов, правда, заявил, что вел «переговоры с террористами в закрытом режиме», десять раз связывался с Масхадовым и несколько раз с президентом Путиным. Подтверждение этому найти сложно; разве что чуть позже Бараев не без досады сказал Кобзону и Хакамаде: «Только что звонил Немцов, вешал какую-то лапшу на уши».[201] А московский мэр Лужков ядовито заметил: «Он оказался джентльменом, женщину вперед пропустил».[202]
Зайдя в здание, депутаты никого не увидели, но почувствовали, что за ними пристально наблюдают. Это ощущение было неприятным: словно под снайперским прицелом они шли по фойе. Через каждые несколько десятков шагов Кобзон кричал: «Мы идем, есть кто-нибудь?»; в ответ невидимый наблюдатель указывал направление: «Идите дальше».[203]
Кобзона и Хакамаду опять встретили на втором этаже шестеро террористов, одним из которых на сей раз был Бараев. Был среди «встречающих» и Абу-Бакар; лишь он и Бараев были без масок. Ирина Хакамада потом признавалась, что внутри у нее все дрожало от страха: «Эти люди готовы были пульнуть в любой момент…»[204] Тем не менее, женщина-депутат держала себя в руках; она даже попыталась вразумить террористов. «Я хотела детишек оттуда вытащить, — рассказывала она, — и стала уговаривать их, объяснять, что дети-то здесь совершенно ни при чем. И мне показалось, что одного из них мне уже удалось сломать: я увидела, что глаза у него заблестели, он мне стал рассказывать, что у него тоже маленькие дети…»[205] Но Бараев и Абу-Бакар жестко контролировали ход разговора и не давали ему перейти в ненужное русло.[206]
Абу-Бакар опять заявил, что захватившие ДК — смертники и требуют исключительно вывода войск из Чечни, однако Ирина Хакамада про себя засомневалась. «Я не могу подтвердить, что это террористы-смертники, — сказала она, выйдя из здания. — Они пытаются это утверждать, но по глазам я не вижу этого».[207]
От предложения поменять заложников на депутатов Госдумы в пропорции десять к одному террористы категорически отказались, снова сказав, что вот за Кадырова они, не задумываясь, отдали бы полсотни человек… «Может быть, позднее мы отпустим иностранцев и граждан Украины — мы не хотим держать в заложниках граждан тех стран, с которыми не воюем», — сказали террористы. Эта была откровенная ложь, но ложь, в которую хотелось поверить.
Кобзон попросил освободить еще кого-нибудь, однако террористы отказались, сказав, что освободили троих самых маленьких и больше никого освобождать не будут.
— Я начинаю нервничать, — заявил Абу-Бакар, и в этих словах ясно чувствовалась угроза.
Переговоры закончились ничем; правда, напоследок Абу-Бакар дал номер личного мобильного телефона, предупредив Кобзона,[208] что связываться с ним следует только тогда, когда «будут конкретные предложения». Судя по всему, именно это раздражало террористов: с начала захвата здания прошло уже около суток, а представители высшей государственной власти на связь с ними не выходили и никаких внятных предложений не делали. В сравнении с Буденновском разница была заметной и весьма неприятной. «Они больше не хотят говорить ни с кем, кроме прямых представителей Президента РФ или военного руководства страны», — сказала, выйдя из здания, корреспондентам Ирина Хакамада. Депутатам были переданы какие-то требования террористов для передачи в Кремль — фактически ультиматум.
Кобзон и Хакамада вернулись в оперативный штаб; когда вышли за линию оцепления, их окружили журналисты и телекамеры. Перед телекамерами откуда ни возьмись возник и Борис Немцов. С деловым видом он что-то отвечал на вопросы, идя рядом с вышедшими из захваченного театрального центра депутатами, и у многих телезрителей возникло впечатление, что к террористам те ходили вместе с Немцовым.
Те же, кто знал, как обстояло дело, говорили, что девиз Немцова — не быть, а казаться. «Немцов в центр так и не зашел, — рассказывал Кобзон. — Но, когда мы с Ириной Муцуовной вышли оттуда, набросился на нас с криками: «Срочно в Кремль!» Деваться было некуда — мы поехали в Кремль на моей машине. Уже в машине Немцов попросил у меня телефон Абу-Бакара, одного из главарей банды. Свой телефон Абу-Бакар на всякий случай дал мне в присутствии Хакамады. Мне было не жалко — я дал Немцову телефон. Он о чем-то долго-долго говорил с боевиками, кричал: «Я решаю все!» Все это происходило в присутствии моего водителя. Уже тогда я понял, что его никто не уполномочивал вести с боевиками никакие переговоры. Когда мы приехали в Кремль, мое убеждение укрепилось. Так что все свои переговоры Немцов вел уже после визита в ДК, в моей машине, а не до него, как он утверждает. И то лишь потому, что я дал ему телефон Абу-Бакара… И это было уже после того, как он струсил, но до того, как он рассказал о «закрытом режиме» в СМИ. Постыдно, и бесчестно, и как-то совсем уж не по-мужски…»[209]
После того как Кобзон, Хакамада и примкнувший к ним Немцов отправились в Кремль, на сцену выступили другие лица.
Профессор Леонид Михайлович Рошаль, председатель Международного комитета помощи детям при катастрофах и войнах и руководитель отделения неотложной хирургии и травмы НИИ педиатрии Научного центра здоровья детей, пришел к захваченному театральному центру сам. За плечами профессора было много локальных конфликтов: война в Персидском заливе и гражданская война в Югославии, войны в Грузии, Нагорном Карабахе, Армении, Азербайджане, война в Чечне и агрессия НАТО против Югославии в 1999 году. Рошаль был врачом, и спасать жизни людей было его работой и хорошо осознаваемым долгом.
После захвата здания мюзикла, рассказывал Рошаль, «я почувствовал необходимость связи между миром и теми, кто оказался там. И подумал: кто, какой профессионал там нужен?…Кто должен быть там? Доктор, конечно. Поэтому я позвонил Юрию Михайловичу Лужкову. И что интересно. Я звоню Иосифу Давыдовичу Кобзону, когда он только вышел от них, а он говорит: «Мы только что с Лужковым о тебе разговаривали»… И получилось — и я, и Иосиф Давыдович сказали об этом Лужкову, считай, одновременно».[210] Правду говорят, что добрые мысли приходят в умные головы одновременно.
Несколько часов назад террористы просили врачей; однако иностранцев, желавших идти в контролируемое бандитами здание, оказалось немного. Немецкие врачи, находившиеся у оцепления, от такого предложения отказались наотрез. Согласился профессор Анвар Эль-Сайд, доцент кафедры хирургии Академии им. Сеченова. Иорданец по национальности, он уже лет двадцать жил в России и имел двойное гражданство. Двадцать лет — более чем достаточный срок, чтобы почувствовать родной чужую когда-то страну. Анвар Эль-Саид мог не идти в театральный центр; все-таки это была не его война. Он пошел.
Вместе русский и иорданский врачи подошли к входу в ДК. «Если честно, — признавался через несколько дней Анвар Эль-Саид, — мне до сих пор страшно думать о том, как мы туда ходили… Вы знаете — это сильнейший стресс. У меня долго еще после похода в ДК все внутри дрожало».[211]
200
Комсомольская правда. 05.11.2002. Полоса 9.
201
Московский комсомолец. 30.10.2002. Полоса 3.
202
Комсомольская правда. 05.11.2002. Полоса 9.
203
Там же. 26.10.2002. Полоса 6.
204
Московский комсомолец. 30.10.2002. Полоса 3.
205
Коммерсантъ. 25.10.2002. Полоса 2.
206
Между прочим, эта реакция опровергает сформулированный террористами и широко используемый отечественными и иностранными политиками и правозащитниками тезис о том, что новое поколение чеченцев, выросшее в республике за время хаоса, более непримиримо, чем «обучавшиеся в советских вузах» лидеры террористов. Конечно, молодежи легче внушить, что теракты—это борьба за свободу родины; но и переубедить их тоже можно. А вот лидеры бандформирований, руководящиеся не романтикой, а исключительно четко осознаваемыми корыстными интересами, переубеждению не подлежат.
207
Российская газета. 25.10.2002. Полоса 3.
208
Российская газета. 25.10.2002. Полоса 3.
209
Московский комсомолец. 21.11.2002.
125
210
Московский комсомолец. 21.11.2002.Полоса 2.
211
Московский комсомолец. 26.10.2002.Полоса 8.