Страница 33 из 54
Элементы: Каковы эти Три Талмудические Заповеди?
Рабби Бек: Во-первых, еврейский народ поклялся не восставать против народов мира. Во-вторых, он поклялся не участвовать в действиях, которые могут ускорить наступление Конца Света. В-третьих, он поклялся не возвращаться всем вместе в страну Израиль. Таковы Три Талмудические Клятвы, которые еврейский народ обязался соблюдать. Сионизм, со всей очевидностью, вошел в прямое противоречие с каждой из них.
Элементы: В какой мере антисемитизм в Европе повлиял на большинство евреев в их отношении к сионизму?
Рабби Бек: Конечно, страдания, которые мы вытерпели в течении 1940–1945, породили определенный хаос. Они заставили многих евреев думать, что спасения можно достичь натуралистическими средствами. Но в этом вся разница между иудаистической и сионистской концепцией. Сионисты говорят: "Причина наших страданий в 1940–1945 годах в том, что мы не смогли себя защитить должным образом, мы были слабы, а нам надо было бы быть сильными." Те, кто уважают Тору, напротив, говорят: "Народы страдают, потому что они согрешили. Страдание ниспослано им Божественным Провидением. Обратитесь же к своим грехам, которые вы совершили и которые навлекли на вас страдания." Это различие в оценке событий показывает всю разницу между евреями-традиционалистами и сионистами. Добавлю, что ортодоксальные иудеи всегда считали антисемитизм Божьей карой за совершенные грехи. Именно тот факт, что антисемитизм глубоко иррационален, доказывает, что он провиденциален. Он проистекает от Бога. Он — это наказание нас за наши грехи, угодное Богу. Кроме того, сионисты совершили действия, которые вызвали новую волну антисемитизма. Вначале они совершили нападение на Англию, убивая английских солдат в Палестине, потом они начали убивать самих палестинцев. Я сам родился в Палестине, в Иерусалиме. Моя семья жила там в течении многих поколений. Мои предки жили в мире и согласии с арабами. Ненависть арабов к евреям возникла только в 20-е годы, в ответ на сионизм.
Элементы: Каким должно быть отношение подлинных, традиционных иудеев к сионистскому государству?
Рабби Бек: Они должны отбросить с презрением идею сионизма и сионистского государства.
Элементы: Что Вы хотели бы высказать, обращаясь к неевреям европейского континента?
Рабби Бек: Мое послание очень просто: иудаизм определяет себя как религия, как духовность, основывающаяся на вере и на Торе. Единственный интерес еврейского народа состоит в том, чтобы следовать этой дорогой, которая является его судьбой. Подлинные иудеи — народ совершенно не агрессивный на политическом плане. Будучи верными своей собственной судьбе, они не требуют ничего от других народов. Я прошу поэтому европейцев не приписывать сионистских действий всем евреям. Истинные евреи с глубоким отвращением оценивают сионистские акции. Более того, мы, еврейские традиционалисты, приходим в бешенство, когда сионисты узурпируют термин «Израиль». Неевреи должны понять, что этот термин был украден, узурпирован, удален от своего изначального смысла. Европейцы должны понять, что евреи-традиционалисты и сионисты суть два совершенно различных между собой мира, которые, к тому же, враждебны друг другу. И не верно было бы приписывать одним намерения других.
Теория
Алексей Цветков
Штирнер — Прудон: два полюса анархии
Между ними немного общего. Первая книга Штирнера попала на прилавки только благодаря тому, что саксонский цензурный комитет счел сочинение результатом расстроившегося ума, то же произошло и с первой книгой Прудона, дозволенной Луи Наполеоном к печати только в качестве образца публичного сумасшествия. Взгляды обоих долго и ошибочно выводили из творчества Вильяма Годвина, сформулировавшего в 20-х годах ХIХ века антитезу "общество плюс мораль против государства и права". Однако Годвин свой анархизм воспринимал как последовательно доведенную до логического финала либеральную идею, а Прудон и Штирнер (по неодинаковым причинам) были антилибералами. Спор о том, кто из этих двоих "патриархов либертарного проекта" воплощает правый, а кто — левый полюс анархизма, начат еще Нечаевым и Бакуниным и не закончен до сих пор.
Если следовать элементарному лексическому анализу оригинальных текстов, то банальная схема: Штирнер — индивидуалист-нигилист, Прудон — социальный архитектор, выглядит сомнительно. — По числу утвердительных эпитетов и содержательных определений словарь Штирнера трижды обошел Прудона. От решения вопроса о том, кто из них воплощает в себе активную, а кто — реактивную, функции всегда зависела сама оценка анархистской программы и либертарного проекта.
Макс Штирнер (Иоганн Каспар Шмидт) — самый экстремальный отпрыск многочисленной семьи немецких младогегельянцев — по "политической некорректности" критики и нонконформизму анализа может поспорить разве что с другим сыном той же семьи — Карлом Марксом. Позднейшие исследователи и биографы, после того, как главный труд Штирнера был переоткрыт заново в 90-х годах прошлого века ницшеанцем Генри Маккаем, пораженные парадоксами "Единственного и его достояния", вообще отказывались всерьез воспринимать этот текст и позволяли себе версии, вроде той, что тексты Штирнера не более чем "интеллектуальная пародия на бауэровский культ критики или изощренная провокация тогдашних саксонских ведомств, призванная гипертрофировать и довести до абсурда негативную диалектику Фейербаха".
Общественное устройство, современное Максу Штирнеру, он оценивал как "диктат одержимых". «Одержимые» — вообще самый частый эпитет, употребляемый Штирнером в отношении современников. Поведение одержимых имеет исключительно ролевую, подражательную природу, оно ни на чем всерьез не основано, главным двигателем такого поведения является конкуренция. В межличностной конкуренции Штирнер видит одну из центральных проблем, отравляющих современность, доказывая что конкуренция личностей на самом деле невозможна, а следовательно, возможна лишь конкуренция их капиталов — стержень буржуазности. Таким образом личность сегодня больше не является личностью и может реализоваться только как форма финансового, интеллектуального, физического или психологического капитала, маркированного на общественном рынке необходимыми институтами конкуренции. Социальная самооценка одержимого как гражданина, семьянина и налогоплательщика ничем не отличается от самооценки другого одержимого, называющего себя "майским жуком", "японским императором" или "святым духом". Здравый смысл посвященного гражданина и маниакальный бред душевнобольного не имеют никакой видовой разницы, кроме массовости распространения. И то и другое является следствием одержимости, порождающей господствующее самоотчуждение любого отдельного «я». Причина одержимости — раздвоение индивида, противопоставление одних аспектов своей уникальности другим и их неизбежное столкновение, ведущее к психодраме, которую Штирнер называл "самоотчуждением".
"Нас выгнали из самих себя", — утверждая это, он подробнейшим образом разъяснял как механика самоотчуждения дублируется обществом. Во-первых при помощи институций — Государство, унижающее тебя; Семья, воспроизводящая роль государства; Частная Собственность, обладающая тобой и использующая тебя как охранника и посредника.
Во-вторых через транслируемые институциями «бесспорные» понятия — Долг, Право, Мораль, Общественное Мнение и проч., призванные загипнотизировать поддающееся большинство и минимализировать протест одиночек, превратив их в «демонов» для массового сознания.
Свою главную книгу Штирнер рассматривал как учебник по индивидуальной терапии, по истории и анализу феномена одержимости и возможностей выхода из под контроля одержимых. «Выход» рассматривался как два последовательных шага: